— Это одна из прародительниц, — прозвучал у меня над головой шепот Гарольда. — Почувствуй ее! Она из рода Иудекс. Она была валькирией.

— Нет, не может быть, — затрясла я головой.

А с другой стороны, почему бы и нет? Все мы произошли от прародительницы Евы? И я снова не выдержала и подойдя близко к фигуре девушки, поднесла пальцы к ней и выпустила магию истины. Не зря же я столько времени читала древний талмуд? Да, я много не умела и пока не знала, но когда-то стоит попробовать? Тем более что сейчас рядом был Гарольд и я знала, что навредить уж точно не могу, а он в случае чего меня подстрахует и остановит, если что-то пойдет не так.

И у меня получилось! В груди смешались удивление и страх. Страх от того, что я не контролирую это, что магия идет сама, помимо моей воли. Но тут же следом пришел восторг такой чистый, детский и удивительный.

Гарольд меня не останавливал. Он просто стоял рядом и давал мне время все осознать и попробовать.

— Гарольд, — потрясенно вымолвила я, когда увидела, как на гобелене растекается странный узор. — Что это?

Гарольд подошел ближе, но магия пропала, а я взволнованно спросила:

— Гарольд, а его со стены часто снимают?

— Зачем? — удивился муж. — К тому же, он большой. И это очень хлопотное, да и ненужное дело. И так же все видно!

— Нет, ты не понял. Тот гобелен, что я прежде видела, относился к двухлицевым гобеленам, и они читаются прекрасно с обеих сторон. И изнанка, как правило, повторяет рисунок с лица. А вот здесь, мне кажется, все несколько иначе. Магия истины показывает, что там что-то есть на изнанке…

— Давай посмотрим? — и муж двумя руками стал переворачивать тяжелую раму, в которую был заключен гобелен.

** «Жена, облечённая в солнце» —символический персонаж Откровения Иоанна Богослова. Образ Жены имеет различные богословские толкования, среди которых доминирует понимание его, как образа Пресвятой Богородицы, или христианской церкви в период гонений. Данный образ нашел свое отражение в изобразительном искусстве, как в работах на сюжет Апокалипсиса, так и в отдельных иконографических сюжетах, связанных с Богородицей: «Видение Жены Иоанном Богословом» Тобиас Верхаехст, 1598 год, «Жена, облечённая в солнце» миниатюра Геррады Ландсбергской, конец XII века, «Жена убегает от дракона» миниатюра Бамбергского Апокалипсиса, XI век, «Дракон, готовый пожрать младенца», Джусто де Менабуои, XIV век, «Дева в образе Жены Апокалипсиса» Питер Пауль Рубенс.

У него получилось, потому что гобелен был не слишком большим, хотя рама была тяжелая.

— Ух ты! Ни за что бы не догадался, что здесь это есть, — потрясенно прошептал муж.

Вся изнанка сейчас была напитана магией истины. Но магия распределялась не по всему рисунку, а текла только по отдельным нитям. Если не добавлять магию, то наверняка они и не видны. Но вот сейчас они горели оранжево-рыжим, почти золотым светом.

— Что это? — спросила я, наклоняя голову то вправо, то влево, и совершенно не понимая, что вижу.

— Похоже на какой-то план или чертеж. А вот это внизу совершенно точно горит герб. Герб семьи Иудекс. Словно печать. — сказал Гарольд задумчиво.

— Мой герб? — и я вскинула руку, на которой плотно сидело кольцо с гербом; оно не снималось, как бы я не пыталась это сделать.

— Нет! — теперь твой герб вот такой, и он протянул мне руку с похожим кольцом, но с другим гербом. — Ты больше не Иудекс, — нахмурился Гарольд, перевернул обратно гобелен и взял мои руки в свои ладони.

На моих пальчиках красовались всего два кольца. Одно с гербом Иудекс, а второе то, что муж одел мне при бракосочетании. И сейчас Гарольд сжимал мои пальцы и чего-то ждал. Я подняла на него глаза.

— Ты прав. Я больше не Иудекс. Я кюна Ингвара Стурла Тордарсон.

Я увидела, как исчезло хмурое выражение его лица, а на губах опять залучилась улыбка.

— Я рад. Идем дальше?

— А рисунок на изнанке?

— Мы придем сюда вновь с воинами, которым я доверяю, и с отцом настоятелем. Только ему я верю. Некоторые гобелены слишком большие, и мне в одиночку их не перевернуть вместе с рамой. Мы перерисуем все, что ты нам покажешь с помощью магии истины. А пока давай остальное просто посмотрим? — спросил он.

— Да, это будет разумно, — согласилась я, перевела взгляд на следующий гобелен и замерла.

Он был соседним, и я вначале не заметила его, потому что слишком яркий свет сиял на первом, слишком ослепительной была фигура женщины в солнце. Но теперь я увидела его.

На этом полотне была изображена та же женщина. И она получала крылья. Огромные, белоснежные крылья, которые словно вырастали из ее спины, расправляясь за ее плечами. Она стояла на вершине скалы, и ветер развевал ее волосы и одежды. Внизу бушевало море, и я видела, как волны разбиваются о камни. Я не помнила, был ли в моем мире такой гобелен, но возможно, что-то похожее и было. Сейчас же не было сомнений, что передо мной валькирия.

— Ее призывают на службу, — прошептала я.

И тут на ум мне пришел Дормидонт Евлампиевич. Он, кажется, говорил, что мир мне спасать не нужно? А тут вон целый апокалипсис в стенах маленького монастыря. А ведь все знают, что спасать мир дело крайне хлопотное и неблагодарное. И все это «счастье и богатство» мне одной? Но тут Гарольд подошел ближе и встал рядом со мной, глядя на гобелен, и я выдохнула. Я не одна.

— Я знал, что ты это почувствуешь, — сказал он мягко. — Я смотрел на этот гобелен много раз, но не понимал его. А ты понимаешь. Ты видишь не просто нити и цвета. Ты видишь историю. Твою историю.

Он шагнул ко мне и обнял, прижимая к себе. Я уткнулась носом в его грудь и чувствовала, как его руки гладят меня по спине, успокаивая. Я подняла голову и посмотрела в его сиреневые глубокие глаза с золотистыми искрами, которые сияли в полумраке башни. Он улыбнулся, и его рука скользнула выше, к моему затылку, перебирая пряди волос. В этом жесте было столько нежности, что у меня сжалось сердце.

Я стояла в кольце его рук, чувствуя, как его дыхание касается моих волос, как его пальцы скользят по моей спине, успокаивая и согревая. В этом мире, полном тайн, опасностей и предательства, его объятия были моим якорем. Моим домом.

Я поняла, что мне совершенно не хочется отстраниться. Впервые я это почувствовала. До этого каждый раз, когда Гарольд заключал меня в плен своих рук, я спешила выпутаться, а сейчас я понимала, что в его объятиях мне гораздо проще смотреть на следующий гобелен, последний на первом этаже.

Он висел на соседней стене, и был воистину огромным, почти во всю высоту первого этажа башни. И это сильно отличало его от гобеленов моего мира, которые все были примерно одного размера. На этом гобелене был изображен дракон, покрытый чешуей, с распахнутыми крыльями и семью головами, которые тянулись к небу. Из каждой пасти вырывалось пламя, и я видела, как огонь пожирает башни, как люди в ужасе бегут вниз.

А в центре гобелена, прямо перед драконом, стояла женщина. Та же, что на предыдущем полотне, но теперь она была одна. Без крыльев, без солнца над головой. Просто стояла с поднятой рукой, и я видела, как в ее ладони мерцает маленький огонек, словно она держала звезду. В моем мире было что-то похожее, но в то же время совершенно иное. С другой стороны, я не помнила каждую шпалеру в «Анжерском апокалипсисе» детально.

— Это страшно, — сказала я, но голос мой звучал ровно. — Она стоит перед драконом. Одна. И у него семь голов.

Гарольд крепче прижал меня к себе, и я почувствовала, как его рука сжала мое плечо.

— Я буду рядом. Я думаю, что дракон, скорей всего — иносказание. У нас с тобой драуг и безумный некромант. И мы должны справиться.

— Уверена! И потому, что я знаю — она победит! Она не дает дракону поглотить ее.

Я смотрела на семь голов дракона, и в моей голове что-то щелкнуло.

— Семь голов, — повторила я задумчиво. — Семь голов, Гарольд. Это же число. Семь.