— Это же хорошее число? — удивился Гарольд. — Отец настоятель рассказывал, что семерка символизирует законченность, полноту и божественный порядок.

— Да, но вот смотри, тут под его ногами выткан змей, который свернулся в шестерку. Зверь и зло часто из зависти или самомнения подражает Богу, поэтому и семь голов.

— И что? Я все равно не понял, к чему это, — пожал Гарольд плечами. — Пойдем на второй этаж? Там валькирии нет, но есть те, кто ей помогают. И там, кстати, семь церквей на одном из гобеленов, но я по-прежнему не понимаю, о чем ты.

Гарольд жестом предложил мне подниматься, и я быстро побежала по ступеням, подобрав подол моего платья и чувствуя, как в груди нарастает предвкушение. Ступени были крутыми, приходилось держаться за каменную стену, чтобы не упасть. С каждым шагом свет становился тусклее, и казалось, что мы поднимаемся не просто на второй этаж, а в какое-то другое измерение. Наверху нас ждал следующий виток тайн.

На самом первом гобелене, что бросался в глаза, как только мы поднялись выше, были изображены семь церквей. Каждая со своей колокольней, своими окнами, своими огнями.

— Семь церквей, — прошептала я. — Семь голов дракона. Гарольд… теперь ты понимаешь, что это значит?

Он нахмурился, вглядываясь в гобелены.

— Я много раз видел эти гобелены и пересчитывал церкви и, если честно, не понимаю, о чем ты, — признался он.

Я повернулась к нему, чувствуя, как внутри разгорается лихорадочное возбуждение. У него и в самом деле глаз привык к этим изображениям; это для меня они новые, я вижу их впервые, и вся картина целиком будто бы вырисовывается вместе с рисунком нитей на гобелене.

— В монастыре выжило после нападения драуга только семь монахов. Семь человек, которые живут здесь. Семь человек, которые так или иначе связаны с этим местом и с тем, что здесь происходит.

Гарольд смотрел на меня, и в его глазах загоралось понимание.

— Ты думаешь, что эти гобелены — своеобразное пророчество о монастыре? О том, что здесь происходит сейчас? Что, когда в монастыре появится крылатая воительница и будет всего семь монахов, то произойдет что-то серьезное? — озвучил он мои мысли.

— Я не знаю, — честно ответила я. — Но мне очень не нравятся такие вот совпадения.

Он не ответил. Он просто смотрел на меня, и я видела, как его взгляд становится серьезным.

— Идем. Я покажу тебе еще три гобелена. На них борются и побеждают.

Гарольд взял меня за руку и повел дальше вдоль стены. Я чувствовала, как его пальцы переплетаются с моими, и это прикосновение было единственным, что удерживало меня в реальности. Гобелены, которые я видела, уже перевернули мое представление о монастыре, о пророчествах и о моем собственном месте в этом мире. Но Гарольд обещал показать мне еще три.

— Они висят в самом конце зала, — сказал он. — Я долгое время их почти не замечал, потому что они темные и сливаются со стеной. Но когда я стал специально их искать, то понял, что они самое важное из того, что здесь есть.

Мы подошли к последнему участку стены, и я замерла.

Первый из трех гобеленов был снова очень огромным и почти упирался в деревянную балку, над которой начиналась крыша. На нем бушевала битва. Дракон, тот самый, с семью головами, изрыгал пламя, и против него сражались фигуры в белых одеждах. Они были похожи на ангелов, но я видела, что это люди. Воины. Служители Божии. Они держали в руках мечи, копья и щиты, и я видела, как некоторые из них падали, сраженные огнем. Но они не отступали.

— Дракон сражается со служителями Божиими, — прошептала я, вглядываясь в лица воинов. — Они не бегут. Они продолжают биться.

— Да, — подтвердил Гарольд, встав рядом со мной. — Я смотрел на это полотно много раз, и каждый раз я видел, как люди держатся до конца. Они не сдаются. Даже когда дракон, кажется, побеждает.

Я перевела взгляд на следующий гобелен, меньшего размера, но не менее впечатляющий. На нем был изображен всадник на белом коне. Он был облачен в струящиеся одежды, и над головой вздымал меч. За его спиной виднелось воинство. Одежды были яркими, синими, и мне даже показалось, что они переливались всеми оттенками лазурного, среди которого проблескивал и сиреневый. Я уже видела этот сиреневый оттенок не раз с тех пор, как попала в этот мир.

Огромный многоголовый зверь с горящими глазами пытался сражаться, и его также сопровождали воины, сопротивляющиеся всаднику. Злобный рогатый зверь был ужасным, но мне показалось, что всадника совершенно не пугали длинное тело и множество голов. Он был подобен натянутой стреле, летящей к победе точно в цель. Я видела, как напряжены мышцы коня, как взметается грива, как устремлен вперед всадник с мечом. Это был гобелен о зарождающейся победе. О том, что со зверем можно и нужно бороться. О том, что победа ближе, чем кажется.

— Сидящий на коне хватает зверя, — сказал Гарольд. — Я не знаю, кто этот всадник. Но мне кажется, что он словно символ той силы, которая победит дракона.

— Нам нужен тот, кто победит драуга, — и я пристально посмотрела на мужа.

— Иногда по ночам мне снится эта башня, — сказал он, и я услышала в его голосе едва заметное сомнение. — Снятся гобелены. Они зовут меня, говорят со мной на языке, которого я не знаю. Я просыпаюсь, и помню только чувство. Будто я что-то должен сделать. Будто они ждут от меня чего-то. Но я не знаю, чего, — признался он. — Я воин, а не богослов, Инга. Моим делом всегда были и будут меч и битва. А эти гобелены шепчут о другом. О чем-то, что я не могу понять.

Я взяла его руку и сжала ее.

— Мы справимся! Этот зверь олицетворяет зло, и всадник его прогоняет. Его и его служителей. Могучий воин сильнее и умнее зверя, и этот гобелен нам ясно дает это понять. Даже не убивая зверя, не срубая ему его головы, наш воин побеждает.

Гарольд кивнул, и я видела, как в его глазах загорается понимание.

— Ты хочешь сказать, что зло можно победить не только физической силой? Не обязательно смертью? Его можно убить опытом, знанием, молитвой? А может, вообще просто усмирить? А еще…

— А еще можно найти его слабое место, — закончила я за него.

— Это все здорово, но ты знаешь, я все же придерживаюсь того, что зло нужно искоренять. Просто уничтожить. Не нужно прятать его и пытаться сдержать. Всегда найдется кто-то, кто в итоге попробует открыть самый изощренный замок, — покачал головой Гарольд.

— Знаешь, я слышала про одного такого драуга, который спрятал смерть на на конце иглы, а иглу в яйце, а яйцо в утке, а утку в зайце. И все равно того драуга-нежить убили, — выдала я и рассмеялась.

— Идем! Вон там как раз об этом! — и обняв меня, Гарольд увлек меня к последнему гобелену.

И тут я поняла, что он был самым страшным из всех, что мы видели ранее. На нем был изображен огромный костер с вышитыми пылающими языками пламени, которые поднимались до самого неба.

И в этом огне я отчетлива увидела гибель двух существ. Один был тот самый дракон-зло. Тот самый, которого до этого пленил всадник на белом коне. То самое большое зло, которое нам предстояло победить. Наш драуг. Но рядом с ним я увидела и вторую фигуру. Это был человек. И он стоял на коленях, и его тоже пленили. Я видела, как огонь лижет его одежды и как искажено его лицо.

— Зверь и лжепророк брошены в озеро огненное, — прошептала я, чувствуя, как холодок пробегает по спине.

Гарольд стоял рядом со мной, и его рука сжимала мою ладонь.

— Значит, в конце зло будет уничтожено, — сказал он тихо. — И само зло, и его хозяин. Тот, кто поднимал драуга. Они оба будут гореть в огне, а те, кто боролся с ними, спасутся и победят.

Я повернулась к нему, чувствуя, как внутри поднимается странное спокойствие. Мы стояли перед последним гобеленом, глядя на пылающий огонь, и я чувствовала, как в груди нарастает решимость.

— А ты знаешь, я теперь и в самом деле понимаю, что этот гобелен вовсе не предвещает конец света и гибель всего живого. Это гобелен о спасении, о борьбе и о надежде. В нем говориться не о смерти, а о жизни. Не о горе от потерь, а победе над врагом. И о том, что зло все равно потерпит поражение и будет уничтожено, а добро победит. И о том, что даже в самом темном пророчестве есть место для света.