Я улыбнулась в ответ и кивнула, давая согласие на такую прогулку, а не на ту, что я рассчитывала. Но кто знает, может быть, Гарольд и в самом деле прав? И нам нужно сейчас именно туда? Потому что пока в деле расследования появления драуга и в поисках останков этого сильного мага, предка Гарольда, да и в обретении мощей мы совершенно не продвинулись.

Я вчера рассказывала ему свои наблюдения, и высказала несколько версий и предположений. Почти для каждого из монахов отыскала мотив для участия в темных ритуалах. Один жаждет приключений, другой славы, третий богатства, четвертый просто подозрительный, пятый чересчур злой, шестой обиженный на весь мир. Пока я говорила, Гарольд скептически хмыкал и кривил красивые губы, показывая мне тем самым, что все мои выводы совершенно бездоказательны. Как будто я сама этого не знала.

— Там еще одна секретная библиотека? — спросила я Гарольда, следуя за ним по коридору и захихикала, вспомнив незабвенного сэра Теренса Пратчетта, у которого кажется были стражники, носящиеся по библиотеке.

­— Нет, там висят гобелены. Старые и очень красивые гобелены, — ответил он.

— Серьезно? И ты, воин, разбираешься в гобеленах? — удивленно спросила я и даже немного сбилась с шага от неожиданности.

— А что тут такого? Я их очень хорошо знаю и долго в свое время изучал. Идем! Будет интересно! — и он потянул меня дальше.

— Не сомневаюсь, — кивнула я, потому что и сама питала слабость к этому виду искусства.

Я дважды была в прошлой жизни во французском городе Анже, и посещала музей, где находится один из самых интересных гобеленов моего мира. Я помнила, как замирала перед ним, рассматривая мельчайшие детали, как восхищалась мастерством ткачей, которые смогли передать целую историю в нитях.

И теперь шла и смотрела на мужа под другим углом. Мужчина, который уважает такой вид искусства, не может быть простым. Я отлично помню, как воины из моего мира использовали гобелены, как попоны для лошадей, накрывали ими пушки, бросали, как циновки, на пол для защиты паркета и даже пускали на половые тряпки. Это была отличная шерстяная ткань, и к тому же очень прочная, поэтому служила долго и пользовалась спросом. Увы, при этом художественной, исторической, духовной и другими ценностями предпочитали пожертвовать. В моем мире в результате уцелели далеко не все драгоценные гобелены.

Мы прошли через узкий коридор, затем свернули в маленькую дверь, которую я сама бы не заметила, так сильно она сливалась со стеной, и только опытный глаз мог различить контуры, или тот, кто точно знал, что она там есть. Дверь была почти потайная. Гарольд толкнул ее, и она открылась с легким скрипом.

Мы прошли через узкий коридор, и я заметила, как изменился воздух. Здесь, в этой части монастыря, он был другим. Словно более плотным, более старым. Пахло сухим деревом, которое впитывало тепло летних дней и отдавало его сейчас, смешиваясь с запахом пыли, осевшей на протяжении веков. Пыль здесь была особенной, вовсе не той, что поднимается от метлы, а той, что лежит годами, въедаясь в щели между камнями и в волокна ткани. Она пахла временем.

Мы оказались в круглой комнате, освещенной тусклым светом, проникающим через узкие окна-бойницы. Гарольд говорил мне, что это башенка, поэтому круглые размеры меня не удивили. В центре находилась каменная лестница, ведущая наверх, а вот стены были обиты деревом, и на них висели самые настоящие средневековые гобелены.

Гобелены висели на всех стенах, от пола до потолка. Они были огромными, темными, вытканными золотыми и серебряными нитями, которые мерцали в свете свечей. И в первый момент мне показалось, что я перенеслась в музей Анже, туда, где висит знаменитый гобелен «Апокалипсис»*. Но здесь не было ограничительного стекла, гобеленов было значительно меньше, и более того, я могла подойти и потрогать это восхитительное произведение искусства.

*«Анжерский апокалипсис» представляет собой серию шпалер со сценами Откровения Иоанна Богослова. Находятся во французском городе Анже. Шпалеры созданы между 1373 и 1381 годами для Людовика I Анжуйского. До наших дней дошли лишь 64 шпалеры, выставленные в специальном музее на территории Анжерского замка. Это самая большая в мире серия средневековых шпалер. В своей главе я использовала восемь гобеленов: «Четвёртая печать: конь бледный и смерть», «Жена, облеченная в солнце», «Жена получает крылья», «Дракон преследует жену», «Семь церквей и семь ангелов», «Дракон сражается со служителями Божиими», «Сидящий на коне хватает зверя», «Зверь и лжепророк живые брошены в озеро огненное».

Я медленно прошла к ближайшему полотну, чувствуя, как дыхание перехватывает, и поднесла руку к гобелену, не веря, что он настоящий. Меня даже испугало сходство, но он был похож до боли. Та же техника, та же мрачная красота, те же фигуры в драпировках, те же сцены, полные символов.

— Это восхитительно, — прошептала я, не в силах отвести взгляд. — И совершенно невероятно.

— Я знал, что тебе понравится! — довольно улыбнулся муж.

— Я видела однажды похожую работу. Гарольд, как давно здесь висят эти гобелены? — спросила я.

— Сколько я помню монастырь, они всегда были здесь, — ответил он. — Старый настоятель рассказывал, что их выткали очень давно по заказу одного из хёвдингов, который потом подарил их монастырю. Они должны были напоминать о силе веры и о том, что зло будет обязательно побеждено.

— Или о том, что зло все равно придет, — задумчиво сказала я, останавливаясь перед гобеленом, где была изображена смерть.

— Нет. Этот гобелен о жизни, а не о смерти. Он о борьбе и о том, что всегда из любой ситуации можно выйти победителем! — не согласился муж.

От этого гобелена веяло холодом, хотя он был выткан теплыми нитями на ярко-красном фоне. Но все равно меня совершенно не тянуло его ни потрогать, ни стоять перед ним долго. А еще я почувствовала, как по коже пробегают мурашки, когда увидела, что глаза у всадника на белом коне вытканы серебряной нитью. Как будто скелет следил за мной.

— Гарольд? А как он называется? — повернула я к нему голову, оторвавшись от разглядывания шпалеры.

— «Рагнарёк», — твердо взглянув мне в глаза, ответил он. — А тот, что ты уже видела?

— «Анжерский апокалипсис»* — ответила я и нервно, даже немного истерично расхохоталась, а потом вдруг запела. Я запела, сама не зная зачем. Эти слова пришли из моего мира, из детства, и в этом пении было что-то отчаянное и в тоже время освобождающее, веселое и дерзкое. Я старалась взбодриться и отогнать страх. — «Слышу голос из прекрасного далека, голос внутренний в серебряной росе. Слышу голос — это голос Рагнарёка. Он грядет, и в этой битве лягут все!»

— Инга! Хватит! Прекрати! — и Гарольд подошел и встряхнул меня за плечи. — Вот! Иди сюда! Это именно тот гобелен, ради которого я тебя сюда позвал! Угадай, как он называется? — и муж с удовольствием смотрел, как я открываю в восхищении рот и издаю восторженный вопль.

— «Жена, облеченная в солнце» ** — с благоговением прошептала я, рассматривав гобелен на древний сюжет.

Прекрасная фигура женщины сияла золотыми нитями, и даже в тусклом свете башни она казалась ослепительной. Корона из звезд, венец, который она держала в руках, и дракон, что ждал внизу, готовый поглотить ее дитя. Я узнала эту сцену, потому что я видела ее в другом мире, и теперь она вновь стояла передо мной. Да, возможно были отличия, и возможно, их было много. К тому же во время экскурсии нам показывали не все части анжерского гобелена, но эта была одна из основных.

Я снова поднесла руку к губам, стараясь сдержать восторженный вопль, который эхом разнесся по башне.

Гарольд стоял рядом и молчал, а я не могла отвести от гобелена глаз. Солнечные лучи, проходя сквозь узкие бойницы, падали на ткань, и золотые нити загорались, оживали, и казалось, что фигура женщины вот-вот сойдет с полотна. Я смотрела на ее лицо, такое спокойное, прекрасное, умиротворенное, с легкой улыбкой. Она знала, что дракон ждет внизу. Она знала, что будет борьба. Но она не боялась. В ее глазах была уверенность, что она выстоит. Что спасет своего ребенка.