— Тысячи три, — сказал Свен и тут же поправился: — Нет. Пять. Не меньше пяти тысяч.

Расчёт выглядел прилично, но верить ему на слово Свен не спешил: перепись здесь никто не проводил, а арифметика после половины кружки настойки не тянула на официальный документ. Зато цифра плохо стыковалась с рассказом деда. Около тридцати лет назад сюда забросило компанию хиппи, учёных, панков и одного подозрительного бухгалтера. Пусть их было пятьдесят. Даже если старик половину забыл, а вторую выдумал, население выросло с неприличной скоростью.

Свен вспомнил пятнадцать детей Грона.

— А, — сказал он. — Тогда понятно.

Пятнадцать детей у вождя. Четыре жены. И все дети, насколько он понял, девочки. Или почти все: Леса упоминала о наследнике так, словно тот был особенно неприятной семейной мечтой.

Если остальные Лесовики относились к демографии с тем же энтузиазмом, пять тысяч уже не казались невероятными. Скорее тревожно правдоподобными.

Но численность была не самой большой загадкой. Архитектура стоянки заставляла внутреннего студента четвёртого курса то восторженно хлопать в ладоши, то требовать закрыть факультет и начать всё сначала.

Рядом с откровенным шалашом из жердей и коры стояло сооружение, похожее на вигвам. Чуть дальше — настоящий чум, обтянутый шкурами, с дымовым отверстием наверху. За ним круглый глинобитный домик с расписными стенами: то ли ожившая реконструкция трипольского жилища, то ли африканская хижина, построенная человеком, который видел Африку один раз на картинке. Несколько небольших деревянных изб были сложены вполне грамотно, хотя у одной уже повело углы, а крыша другой держалась на вере, мхе и слишком тяжёлом бревне.

В стороне обнаружилось каменное строение. Кривоватое, приземистое, но с настоящим сводом над входом. Возле двери стояла наковальня. Почему наковальня осталась снаружи, Свен не понял. Возможно, местный кузнец считал её вывеской. Возможно, её просто не смогли затащить внутрь.

Он обошёл дом кругом. Камень был местный, грубо обработанный. Раствор в швах напоминал смесь глины, золы и чего-то волокнистого. Фундамент почти отсутствовал, однако стены не треснули.

— Так нельзя строить, — сказал Свен.

Дом стоял и не спорил.

— Особенно убедительный аргумент.

Дальше тропа привела его к огромному дереву. На высоте двух человеческих ростов между ветвями пряталась хибара — с крошечным крыльцом, верёвочной лестницей и крышей из тёмных листьев. В окне мелькнуло лицо и исчезло. За первым деревом обнаружилось второе жильё. Потом третье.

— Ну вот, и эльфы пожаловали.

Из ближайшего окна высунулась лохматая голова.

— Чего?

— Спокойной ночи, говорю.

Голова посмотрела с сомнением и спряталась.

С разнообразием жилищ его архитектурная душа ещё могла смириться. Люди принесли разные привычки, строили из доступного материала, учили детей тому, что помнили. Получился живой музей человечества, организованный без куратора, плана и техники безопасности.

Но вода и нечистоты оставались неразрешимой загадкой.

Пять тысяч человек должны пить. Мыться, пусть даже иногда. Готовить. Стирать. Выбрасывать отходы. Поселение такого размера без колодцев, канав, отхожих мест и хоть какого-то отвода грязной воды через месяц превратилось бы в питомник всех болезней сразу.

Свен стал искать признаки системы.

Кое-где между домами тянулись неглубокие канавки, но они скорее отводили дождь. В двух местах он заметил бочки с чистой водой. Труб не было. Запаха выгребных ям тоже: при такой плотности он обязан был встречать гостя раньше жителей.

В одном дворе женщина выплеснула миску мутной воды прямо на корни кустарника. Листья дрогнули, и вода исчезла в земле быстрее, чем могла впитаться. Свен вернулся на шаг, присел и потрогал почву. Сухо.

— Магия, — заключил он.

Объяснение было удобным, универсальным и потому раздражающим.

Если здесь существовала магическая канализация, архитектор в нём требовал принцип действия. Если куст ел помои — какова его пропускная способность? Что происходило зимой, если зимы не было? Куда девались твёрдые отходы? Можно ли построить город без уклонов, труб и очистных сооружений? И почему при такой возможности половина жителей продолжала жить в шалашах?

Мысли снова разбежались. Свен поймал себя на том, что уже проектирует общественную баню вокруг дерева, способного поглощать грязную воду, и заставил ноги двигаться дальше.

— Интеллект плюс один, — проворчал он. — Польза огромная. Скоро начну изобретать унитаз посреди леса.

Тропы вывели его к центральной площади.

Свен узнал её по креслу Грона. Днём вокруг кресла толпились люди, дети, собаки и родня вождя. Теперь площадь опустела. Костёр в яме прогорел до красных углей. Широкое кресло из цельного ствола стояло у сосны, и в темноте его спинка казалась выше, чем днём.

Трон, решил Свен.

Грон мог сколько угодно вырезать белок, сидя в нём, и делать вид, что это просто удобная мебель. Кресло, поставленное в центре площади, на котором сидит только вождь, символизирует власть куда честнее короны.

Свен подошёл ближе.

Место было свободно.

После пещеры вид пустующего трона вызывал странное чувство. Там гоблины решили, что убийство Босса автоматически делает победителя новым Боссом. Здесь никто не предлагал ему власть, зато кресло выглядело значительно удобнее.

Можно было присесть на минуту. Нога болела. Вокруг никого. Грон не узнает.

«Не садись на место отца».

Свен вздохнул.

— Вечно Леса портит лучшие идеи до их осуществления.

— А я говорила, сядет.

Он обернулся.

Из темноты вышла вторая жена Грона. Та самая женщина, что днём сидела возле кресла и смотрела на Свена как на плохо замаскированную болезнь. В руках она несла свёрток. Остановилась напротив и некоторое время разглядывала его молча.

— Поспорила с мужем, что ты всё-таки попытаешься занять его место, — сказала она. — Проиграла.

— Рад помочь укреплению семейного доверия.

— Одни с тобой неприятности.

Она бросила свёрток. Свен поймал его здоровой рукой. Внутри оказались штаны из плотной тёмной ткани и пара кожаных сапог.

— Выигрыш, — пояснила женщина. — От Грона. И плата за то, что помог этой бестии.

— Лесе?

— Кому же ещё.

— Теперь ясно, откуда у неё семейная нежность.

Женщина проигнорировала реплику.

— Ходишь как оборванец. В портках, которые дед лет пять назад собрался выбросить. Рубаха и пояс ещё нормальные. Интересно, где достал. Наверное, украл.

Свен посмотрел на рубаху Разведчика.

— Получил за участие в переговорах.

— Украл, — уверенно повторила она.

— Я начинаю понимать местное право собственности.

Она развернулась.

— Девку не ищи. Ушла уже.

— Кого?

— Лесу. На ночь глядя в Город потащилась. Кошку пристроила на околице и ушла.

Свен сжал свёрток сильнее, чем требовалось.

Утром. Леса говорила, что уйдёт утром. Тёмный период только начался. Она знала лес, могла видеть тропы там, где он различал лишь корни и тени, но даже ей ночной путь не казался лучшей идеей.

— Почему сейчас?

Вторая жена Грона оглянулась через плечо.

— У неё спросишь. Если догонять не вздумаешь.

— Я просто уточняю расписание.

— Ещё вождь запретил тебе ночевать в поселении. Шагай в лес. Не внушаешь доверия.

— А штаны должны были его внушить?

Но женщина уже уходила. Через несколько шагов она слилась с темнотой между домами, бросив напоследок:

— На его место всё равно не садись.

Свен остался посреди площади со свёртком в руках.

За один разговор он получил одежду, узнал об отъезде Лесы и был выселен из места, куда ещё не успел вселиться. Насыщенная социальная жизнь.

Он посмотрел на трон.

Сесть теперь хотелось из принципа.

— Нет, — сказал Свен самому себе. — Это ловушка для идиотов.

Интерфейс не появился. Видимо, система не считала вывод достижением.