— Точно ничего не хочешь? — откладывает он вилку и откидывается назад.

— Абсолютно.

Сколько нам вообще нужно съесть, чтобы зелье подействовало? Весь пирог? Сормэн ничего толком не объяснил. Надо было спросить. Я больше ни минуты не могу выносить его присутствие.

— Даже обещания потанцевать со мной на балу на следующей неделе? — косится он на меня, ухмыляясь.

Мне приходится собрать всю выдержку, чтобы не закатить глаза, а вместо этого натянуть улыбку и изобразить, будто я польщена. Будто я когда-нибудь снизошла бы до танца с этим идиотом-принцем.

— Интересное предложение, но это было бы неприлично. Я не могу.

— Ты мне отказываешь? — в ту же секунду его плечи опускаются, а губы приоткрываются.

Да. Сто миллионов раз да.

— Может быть, — отвечаю я.

Отвожу взгляд на проходящую мимо высокую эльфийку с длинными серебряными косами, в которые искусно вплетены перья. Сколько ещё этому проклятому зелью нужно времени?

— Прошу прощения. Я не понял, что ты помолвлена.

— Потому что никакой другой причины отказать тебе просто не может существовать? — фыркаю от смеха.

— Ну… да, — его глаза расширяются, а брови слегка сходятся на переносице.

Я плотно сжимаю губы. И что я вообще когда-то в нём находила?

— А я не помолвлена. Знаешь, это просто поразительно.

— Что именно? — принц смахивает крошки с кривоватой улыбки.

— Твоё высокомерие. Ему просто нет предела.

— Ай, — его расширенные зрачки снова останавливаются на моём сердитом взгляде. — А я думал, ты милая.

— А я когда-то думала, что ты чего-то стоишь, — заявляю я, потому что когда-то так и было. — Ну, знаешь, до того, как мой мозг окончательно сформировался.

Он перестаёт есть. Мне не следовало показывать свою злость до того, как он доест пирог, но я ничего не могу с собой поделать. Ненависть внутри меня уже переливается через край, и ей нужно куда-то выплеснуться. Желудок скручивает, и я бросаю вилку на наполовину пустую тарелку. Скоро хоть что-то должно произойти. Если только я не испортила зелье, запекая его. Сормэн не сказал, нужно было добавлять его до или после.

— Я просто тебя дразню, — говорю, пожимая плечами, словно мои слова ничего не значат.

— Если честно, — говорит он, бросая взгляд на небо, — мне даже нравится. Так дело в моём высокомерии? Поэтому ты не хочешь принять моё приглашение на танец?

— Не только в нём.

Принц откусывает ещё кусочек пирога, на этот раз смакуя его, а затем спрашивает:

— Тогда в чём причина?

Я смотрю на свою одежду, затем на его и качаю головой.

— Ну, я пытаюсь понять, хороший ли ты человек.

— И? Каков вердикт? — в его взгляде вспыхивает вызов, а зрачки расширяются в свете фонарей.

— Ещё решаю, — отвечаю, растягивая разговор, пока он доедает пирог до последней крошки.

— Знаешь, большинство людей говорят, что я гордость королевства.

— Большинство людей тебе врут, — отвечаю я, снова осмелев теперь, когда пирог закончен.

— А ты нет? — придвигается он ближе.

Магия покалывает язык. Наконец-то. Что-то происходит. Я встаю и поворачиваюсь к нему.

— Не вижу смысла лгать человеку, которого после сегодняшнего вечера больше никогда не увижу.

Его лицо вытягивается.

— Никогда? Жаль. Ты мне нравишься.

— Правда? Или тебе просто наскучили твои обычные поклонники, которые только и делают, что рассказывают, какой ты замечательный?

— А разве одно мешает другому? — спрашивает Рубен, когда я отступаю назад.

По телу проносятся горячие искры, и, должно быть, с ним происходит то же самое, потому что он хватается за грудь, хотя явно принимает это за что-то другое.

— Позволь мне увидеть тебя снова, — говорит он, когда я не отвечаю. — Пожалуйста.

Не могу поверить. Принц действительно умоляет.

— Зачем? — спрашиваю, потому что мне и правда любопытно, хотя совершенно не должно быть.

— Ты не притворяешься. Все вокруг постоянно играют какую-то роль, а ты нет. Это освежает.

— Мне что, тебя пожалеть?

— Ну… — слова обрываются у него на языке.

Он встаёт, сгибаясь пополам и громко стонет. В тот же миг по моей груди расходятся волны, а невидимая сила тянет меня к принцу. Он вскрикивает, и мир вокруг нас начинает вращаться.

Когда я снова открываю глаза, то лежу на земле, а принц Рубен рядом со мной без сознания.

Тени окутывают нас, пока шум фестиваля не превращается в далёкий гул. Ленты тьмы закручиваются вокруг наших тел в чёрном вихре, и из него выходит Сормэн.

— Благодарю, дорогая, — Сормэн переворачивает тело Рубена носком блестящей туфли и неодобрительно цокает языком. — Ты сыграла свою роль безупречно.

— Он мёртв? — по рукам бегут мурашки.

— Нет. На него просто наложены чары. Теперь его никто не узнает. Он станет таким же, как ты. Никем.

— Что? Ты сказал, что мы поменяемся судьбами. Как я тогда могу всё ещё оставаться никем?

Пытаюсь выпрямиться, но ноги не слушаются, и колени снова ударяются о землю.

— Я действительно так сказал, — колдун наклоняется, протягивает руку и прижимает пальцы ко лбу принца, вытягивая из его кожи нити фиолетовой и голубой магии. Сущность впитывается в пальцы Сормэна, а затем полностью растворяется. Моё сердце бешено колотится, когда он медленно улыбается и говорит мне: — Просто я не сказал правду. Шокирует, знаю. Люди лгут, — он притворно ахает и посмеивается. — Видишь ли, судьбой он поменялся со мной, — он цокает языком и качает головой. — Тебе стоило быть осторожнее. Верить в желания. Глупая девочка.

— Нет, — пытаюсь встать, но магия снова заставляет меня опуститься на колени. — Мы не об этом договаривались! Я тебя за это убью.

— О, уверен, что попытаешься, но у тебя ничего не получится. В любом случае сделка заключалась в том, — спокойно говорит Сормэн, — что мы оба отомстим, и мы отомстили. Обмен судьбами сработал идеально, только зелье было связано со мной. Когда люди будут смотреть на меня, они увидят моего племянника, а когда посмотрят на него, увидят меня.

Я перевожу взгляд на принца, который всё ещё выглядит так же раздражающе красивым, как всегда, а затем снова смотрю на Сормэна.

— Для меня ты тот же скользкий мудак!

— Ты якорь моего заклинания, — объясняет колдун, и его голос словно отдаляется. — А значит, ты можешь видеть сквозь чары.

— Что значит «якорь»?

— Пока ты жива, дорогая, заклинание будет действовать.

Мне почти хочется умереть ему назло.

— Неплохой трюк, — выплёвываю я.

— Я занимаюсь этим уже очень давно, — пожимает он плечами.

— И что помешает мне рассказать всем, что ты сделал? — спрашиваю, с трудом сглатывая вставший в горле ком. — Потому что я так и сделаю, если ты не отдашь мне то, что мне причитается!

— Прошу. Тебе никто не поверит.

— Кто-нибудь поверит. Я пойду во все газеты, ко всем, кто от тебя пострадал. Я никогда не остановлюсь, — выплёвываю, чувствуя, как пылают щёки. Как я вообще могла повестись на такую очевидную уловку?

— Знаешь, ты напоминаешь мне меня самого в молодости. Столько злости и решимости, но тебе ещё очень далеко до того, чтобы научиться думать достаточно хорошо и однажды стать великой.

— Если ты прав, — выплёвываю я, пронзая его взглядом, — и я действительно похожа на тебя, тогда ты должен понимать, как далеко я готова зайти.

— Понимаю. Именно поэтому я принял меры, чтобы ты не смогла пойти против меня. Я отдал твоей мачехе кроны, спрятанные под половицей в твоей комнате. Небольшое состояние. Заверил её, что всё украдено. Стражники уже ищут тебя, а кто-то сообщил им, что ты освободила Сормэна из талисмана, спрятанного в твоей комнате, чтобы украсть все эти деньги.

Знала ведь, что однажды этот проклятый талисман выйдет мне боком.

— К завтрашнему дню, — продолжает он, расчёсывая ухоженную бороду унизанными кольцами пальцами, — твоё лицо будет на всех объявлениях о розыске рядом с его.