— Ну и зачем ты этот цирк с утра устроила? — бурчу, хмурю бровь, но глаз с дороги не свожу. — Зачем масло в огонь подливала?

Ульяна медленно поворачивается, и в глазах у неё чёрт знает что пляшет — то ли веселье, то ли чистая провокация. Уголок губ ползёт вверх, и она выдаёт с таким сладким сарказмом, что аж зубы сводит:

— Какое ещё масло, Митюша? Это вы со Стасиком друг на друга рычите, как два пса из‑за одной косточки. А теперь хотите на меня всё свалить? Ну уж нет, не вписывайте Ульяну в свои разборки!

И демонстративно отворачивается, делает вид, что обиделась. Только вот я‑то вижу: ей вся эта драма как конфетка. В глазах искры, щёки чуть порозовели — ей это явно нравится, и она даже не старается это скрыть.

А я сижу, руль сжимаю так, что костяшки белеют, и думаю: да, она права. Стас на меня взъелся, потому что Ульяна ему тоже небезразлична. Но проблема в том, что мне она нравится куда сильнее, чем я готов признать даже самому себе.

Смотрю на её профиль — рыжие волосы вспыхивают в лучах солнца, прядь падает на лицо, и мне до безумия хочется протянуть руку и убрать её, провести пальцем по щеке, почувствовать, какая она тёплая… А потом вообще свернуть с этой чёртовой дороги куда‑нибудь в тихий лесок, где никого нет, только мы вдвоём.

В голове картинки мелькают одна горячее другой, и от этого внутри всё сжимается.

Да, похоже, придётся устраивать эту дурацкую «стенку на стенку» со Стасом, из-за неё. И чем больше она язвит и строит из себя неприступную королеву, тем сильнее я её хочу.

Едем молча. Дорога пустая, солнце жарит через лобовуху, а в салоне так душно от напряжения, что хоть топор вешай. Ульяна сидит, в окно пялится, губы кривит в своей этой фирменной ухмылке. Я смотрю на её коленки и чувствую, как крыша едет. Хочется и прибить её, и зацеловать до смерти одновременно.

Вдруг впереди, прямо у обочины, мелькает полосатая палка. Гаишник, мать его. Стоит, скучает, высматривает жертву. И, конечно, выбирает нас.

— Ой, Митюша, смотри! — Ульяна оживляется, подается вперед. — Дядечка тебе палкой машет. На что-то намекает, видимо. Соскучился по мужскому вниманию, бедняга. Остановись, не расстраивай потенциального кавалера.

— Помолчи, а? — рычу я, сбрасывая скорость. — И так тошно.

Сердце колотится, как бешеное, и не из‑за гаишника даже, а из‑за того, что рядом эта рыжая бестия, от которой судя по всему вечно одни проблемы.

Опускаю стекло, в салон врывается запах пыли и бензина.

— Старший лейтенант Петров, — козыряет гаишник, прищуриваясь. — Ваши документы, пожалуйста.

Я уже тянусь к бардачку, как вдруг рядом раздается всхлип. Громкий такой, надрывный, Ульяна решает меня добить.Смотрю на неё и просто выпадаю в осадок. У рыжей плечи трясутся, а руки она как-то извернулась и спрятала за спину, будто они связаны.

— Спасите! — выдает она тонким, дрожащим голосом. — Дяденька, пожалуйста, помогите! Он меня похитил!

Гаишник кажись в ахере, как и я. Рука его медленно ползет к кобуре.

— Что происходит? — голос у него становится стальным.

— Он. . . он сказал, что если я ему яйца не верну, он меня на кладбище отвезет и закопает! — Ульяна заливается горючими слезами, глядя на мента глазами побитой собаки. И если бы, я её первый раз увидел, то точно бы поверил. Гаишник застывает с открытым ртом, смотрит на меня, как на какого-то монстра:

— Какие яйца? — тупо переспрашивает он, не в понятках.

Ульяна всхлипывает еще сильнее, аккуратно косится на меня и жалостливо тычет глазками мне в пах:

— Ну те самые. . . Мягкие, пушистые, которые иногда звенят. Говорит, без них я из машины не выйду! Совсем совесть потерял, издевается над сиротой!

У меня в голове будто короткое замыкание. Я поворачиваюсь к ней и шиплю, едва сдерживаясь, чтобы не схватить её за плечо и не встряхнуть:

— Ульяна, блядь! — я чувствую, как у меня лицо наливается пунцовым цветом, а уши горят огнем. — Ты совсем ебнулась? Какую пургу ты несешь, дура рыжая?! Товарищ лейтенант, она не в себе, не слушайте эту психопатку!

Гаишник уже не просто напряжен, он в боевой готовности.

— Водитель, заглушите двигатель! Медленно выйдите из машины, руки за голову!

— Чего?! — я аж дёргаюсь. — Да никуда я не выйду! Это она шутит, понимаешь?! Просто прикалывается! У неё с головой… ну, ты сам видишь!

— Он маньяк! — вопит она на всю трассу, включая театральный надрыв на максимум. — У него там в багажнике пила и скотч! Спасите меня, дядя милиционер!

— Ульяна, — я бью ладонью по рулю. — прекрати сейчас же, сука, это уже не смешно нифига!

Тут к машине подрывается второй ДПСник, уже с оружием наперевес.

— Выходим из машины! Руки на капот! — орут они в два голоса.

Я вздыхаю, охреневаю от этого сюрреализма и смотрю на эту актрисуху хренову.

— Ульяна, твою мать. . . — шепчу я сквозь зубы. — Что ты от меня хочешь? Скажи им, что ты угораешь! Ну хватит уже!

Они уже почти к двери тянутся, чтобы самим меня вытаскивать, и тут Ульяна вдруг резко перестаёт рыдать. Выпрямляется, вытирает слёзы — будто их и не было — и говорит спокойно, даже с лёгкой гордостью:

— Ладно, мужики, отбой тревоги. Я пошутила. Мой Димочка не маньяк, честно, — она приструнивается ко мне и убедительно так, по-хозяйски чмокает меня в щёку. — Просто я поступаю в театральный, решила импровизацию прогнать перед экзаменами. Думаю, вышло максимально убедительно, да?

Гаишники переглядываются. Один опускает пистолет, второй хмурится, будто не знает, смеяться ему или злиться. Я же закрываю лицо руками и тихо матерюсь про себя.

— Профессионалка, мать твою, — злобно выплёвывает один из гайцов.  — Тебе не в театральный поступать надо, а в цирке выступать с такими номерами, гражданочка.

Петров возвращает мне документы. И выписывает напоследок огромный штраф за создание «аварийной» ситуации и излишний «драматизм» на дороге. После чего гаишники молча возвращаются в патрульную машину.

Я втыкаю передачу так, что коробка едва не стонет, и бью по газам. Машина срывается с места, обдавая гаишников пылью. В зеркале вижу, как они стоят и смотрят нам вслед. Наверное, крестятся.

В салоне повисает тишина. Только мотор ревёт и моё тяжёлое дыхание слышно. Ульяна как ни в чём не бывало, поворачивает зеркало на себя, поправляет растрёпанные рыжие волосы. Спокойная, сука, как танк.

— Ты вообще соображаешь, что ты сейчас сделала? — выдавливаю я, стараясь не орать. — У тебя в башке хоть одна извилина работает, кроме той, что за приколы отвечает?

— Ой, Димыч, ну не заводись, — она плюхается обратно и смотрит на меня с этой своей бесячей ухмылкой. — Зато как все взбодрились! Видел, как у того толстого глаза из орбит вылезли?

— Взбодрились?! — я резко бью по тормозам, и мы замираем посреди пустой дороги. Поворачиваюсь к ней всем корпусом. — Меня чуть мордой в асфальт не положили! У них пушки были настоящие, Ульяна! Настоящие, блядь! Один лишний дерг — и я бы сейчас не руль сжимал, а дырку в боку затыкал!

Она даже не вздрагивает. Только бровь приподнимает.

— Но не положили же. Ты такой скучный, Дима. У тебя я смотрю вечно всё по правилам, вечно всё серьёзно. А тут — драма, страсть, похищение! Похищение между прочим, было настоящим, есть свидетели из Рюмочной.

— Про яйца. .  . — я зажмуриваюсь, вспоминая этот позор. — Ты серьёзно? Мягкие и пушистые? Которые звенят? Ты понимаешь, что я теперь для этих ментов — главный извращенец района? Они же это по рации всем передадут! Я теперь мимо этого поста только в маске ездить смогу.

Ульяна заливается смехом. Звонким таким, чистым, будто не она только что чуть не упекла меня за решётку.

— Ну а что? Зато оригинально. Стасик бы до такого не додумался, он бы просто начал права качать и в итоге реально в обезьяннике оказался. А я можно сказать, тебя спасла!

— Ты меня не спасла, ты меня чуть не похоронила, — я снова трогаюсь, но уже спокойнее. Злость никуда не делась, но этот её смех... он, сука, заразительный. — Ещё одна такая выходка, и я тебя реально в лесу высажу и. . .