— Воины шепчутся, — Драга обвёл взглядом остальных вождей, ища поддержки — Говорят, Король потерял голову. Говорят, он проводит все вечера в восточной башне. Говорят, он таскает цветы и фрукты, как мальчишка на побегушках у первой красавицы.

Кто-то из молодых вождей хмыкнул. Кто-то отвёл глаза. Большинство сидело неподвижно, ожидая реакции.

— И что с того? — спросил Гор'тах, и его голос был тих. Слишком тих для того, кто славился своей яростью.

— С того, что ты ставишь под удар весь клан, — отрезал Драга — Нимфа не просто красивая зверушка. Это оружие. Ты держишь её в башне, как фарфоровую куклу, вместо того чтобы использовать. Её магия могла бы осушить болота быстрее, чем люди успели бы перейти границу. Её пение могло бы усыпить вражескую армию. А ты…

— А я что?

— А ты сохнешь по ней, как юнец!

Последние слова упали в тишину, как камень в воду, и так же пошли кругами. Вожди замерли. Гор'тах медленно, очень медленно поднялся с трона.

Он был огромен. Всегда был огромен. Но сейчас, в гневе, он казался ещё больше, ещё страшнее. Шрамы на его лице побелели. Глаза сузились, превратившись в две золотые щели.

— Подойди, — сказал он Драге — Ближе.

Старый вождь побледнел, но не двинулся с места.

— Ты обвиняешь своего короля в слабости, — продолжал Гор'тах, и каждый звук его голоса был как удар молота по наковальне — Ты говоришь, что я сохну по пленнице. Ты смеёшься надо мной. Здесь, в этом зале, перед лицом Совета.

— Я не смеюсь, — начал Драга, но осёкся.

Король перемахнул через стол одним движением. Кубки и карты полетели на пол. Кто-то вскрикнул. Кто-то отшатнулся.

А Гор'тах уже стоял перед Драгой вплотную, грудь к груди, и его лицо было в нескольких дюймах от лица старого вождя. От короля пахло металлом и яростью, тем особым запахом, который появлялся у него только перед смертоубийством.

— Ты забыл своё место, — прорычал он — Ты забыл, кто сделал тебя вождём. Кто дал тебе земли. Кто сохранил тебе жизнь, когда южные кланы пришли за твоей головой.

— Я…

— Молчи!

Удар пришёлся снизу не кулаком, а основанием ладони, в челюсть. Драга отлетел к стене, врезался в каменную кладку и сполз на пол, хрипя и зажимая разбитое лицо. Кровь текла сквозь пальцы, капала на камень.

Гор'тах стоял над ним, тяжело дыша. В зале было тихо, как в склепе.

— Кто-нибудь ещё хочет обсудить мои личные дела? — спросил он, обводя взглядом Совет.

Молчание.

— Кто-нибудь ещё считает, что я веду себя как мальчишка?

Никто не ответил.

— Тогда Совет окончен. Фарг, займись югом. Остальные свободны. А ты, — он бросил взгляд на Драгу, который пытался подняться, цепляясь за стену — Ты запомнишь этот день. Если ещё раз я услышу от тебя или от кого-то другого хотя бы слово о том, что я «сохну» по пленнице, я не ограничусь сломанной челюстью. Я надену твою голову на пику у ворот.

Он развернулся и вышел, не дожидаясь ответа.

В коридоре его догнал Грун.

Старый шаман появился из тени, как призрак. Неслышно, как он умел. Гор'тах даже не обернулся, но знал, что он здесь. Чувствовал.

— Ты был прав, — сказал Король, не сбавляя шага.

— В чём именно? — спросил шаман, пристраиваясь рядом.

— Они видят. Мою слабость. Они видят её и будут использовать.

— А ты уверен, что это слабость?

Гор'тах остановился так резко, что Грун едва не врезался ему в спину.

— Что ты хочешь сказать?

Шаман помолчал, теребя амулет на груди.

— Я много лет служил твоему отцу, — начал он — Твой отец был великим воином. Великим завоевателем. Но он не был мудрым. Он считал, что сила это единственное, что имеет значение. Он никогда никого не любил. Даже тебя.

— Я знаю.

— Ты не такой. Ты всегда был не такой. Ты умеешь чувствовать и в этом твоя сила, а не слабость. Твой отец мог раздавить врага. Ты можешь заставить врага склониться добровольно. Это разные вещи.

— Драга не склонился добровольно, — мрачно усмехнулся король — Я сломал ему челюсть.

— Драга дурак. Дураков иногда нужно бить. Но дело не в Драге. Дело в том, что ты испугался. Когда он сказал, что ты сохнешь по нимфе, ты испугался, потому что это правда.

Гор'тах хотел возразить. Открыл рот и закрыл.

Правда. Это было правдой.

Он не просто хотел услышать её пение. Не просто хотел обладать ею как трофеем. Его тянуло к ней иррационально, необъяснимо, как магнитом. В её присутствии его вечная ярость стихала, превращаясь во что-то иное. Что-то, чему он не знал названия.

— Это ничего не меняет, — сказал он наконец — Она всё ещё пленница. Я всё ещё король. И мои враги всё ещё будут использовать любую слабость.

— Да. Но слабость, которую ты признаёшь, перестаёт быть слабостью. Она становится частью тебя. А с частью себя можно работать.

Грун поклонился и ушёл, оставив Короля одного в тёмном коридоре.

Гор'тах стоял, прислонившись к стене, и слушал, как где-то вдалеке завывает ветер. Замок жил своей жизнью: внизу перекликалась стража, на кухне гремели котлы, в казармах кто-то смеялся. А он стоял один, и его мысли снова вернулись в восточную башню.

Она сейчас сидит у окна. Смотрит на горы. Думает о своём доме.

Или, может быть, танцует в темноте, как докладывал ночной стражник. Тот самый, что клялся, будто видел сквозь замочную скважину, как она двигалась в лунном свете, плавно и беззвучно, точно водоросль в реке.

Он запретил стражнику рассказывать об этом кому-либо ещё. Не хотел, чтобы её танец стал ещё одним поводом для сплетен. Но сам хранил этот образ в памяти, как драгоценность.

Она танцевала. Значит, не всё в ней умерло.

Значит, надежда ещё была.

Вечером он нарушил обещание, данное самому себе, и снова поднялся в восточную башню. Шагал медленно, прислушиваясь к тишине. Стражники вытянулись по стойке смирно, но он даже не взглянул на них.

У двери он остановился.

Что он скажет? Что он хочет увидеть её? Это глупо. Что он беспокоится о ней? Ещё глупее.

Он не знал, что сказать. Но знал, что должен войти.

Засов лязгнул.

Она была там, как всегда. Но сегодня что-то изменилось. Она не сидела, отвернувшись к окну. Она стояла посреди комнаты, словно застигнутая врасплох. И смотрела на него.

Прямо. В глаза.

Впервые за всё время.

Гор'тах замер на пороге. Сердце пропустило удар, он чувствовал это физически, как пропускает удар хорошо отлаженный механизм, в который попала песчинка.

Её глаза были зелёными. Он знал это и раньше, но сейчас, в полумраке покоев, они светились собственным светом. Как два изумруда, в глубине которых горел огонь. В них не было страха. Не было презрения. Было что-то иное, оценивающее, изучающее.

Она смотрела на него так же, как он смотрел на неё.

Как на загадку.

— Я не хотел мешать, — сказал он, и его голос прозвучал глухо — Просто проверял, всё ли в порядке.

Она не отвела взгляда.

— Гарра говорит, ты больше не отказываешься от еды. — он помолчал — Это хорошо.

Тишина.

— Я не буду задерживаться, — произнёс он и уже повернулся к двери, как вдруг услышал звук.

Тихий. Почти неуловимый.

Шелест ткани. Это она сделала шаг. Всего один шаг, от окна к центру комнаты. Не к нему. Но и не от него.

Он обернулся. Она стояла, опустив руки, и смотрела на него всё так же прямо, всё так же изучающе. И в её взгляде Гор'тах прочитал то, чего не видел раньше.

Не доверие. До доверия было ещё далеко.

Но любопытство.

Чистое, незамутнённое любопытство существа, которое начало задавать вопросы и пока не нашло ответов.

Он кивнул медленно и уважительно, как равной.

И вышел.

А в груди у него впервые за много дней было тепло.

Глава 8. Первый звук

День начался с дождя.

Лиара проснулась от монотонного стука капель о стекло. Звука, который в Роще всегда приносил умиротворение. Дождь означал, что земля напьётся, что корни деревьев получат влагу, что грибы вылезут из-под мха и раскрасят лес алыми и золотыми шляпками. Дождь был благословением.