Лиара не шелохнулась.

Он продолжил, стараясь говорить спокойнее:

— Пятьдесят три клана приносят мне клятву верности. Десять тысяч воинов встают под мои знамёна по первому зову. Люди боятся меня. Гномы платят дань. Даже твари из Подземья не рискуют пересекать мои границы. — он выпрямился и посмотрел на неё в упор — Я не хвастаюсь. Я хочу, чтобы ты поняла: тебе некуда бежать. Весь этот мир мой, или скоро будет моим. И чем раньше ты примешь это, тем легче будет нам обоим.

Молчание.

Она даже не повернула головы.

Гор'тах почувствовал, как внутри закипает знакомый, горячий гнев. Тот самый, что в бою превращал его в неуправляемую машину смерти. Тот самый, что в юности стоил ему половины друзей и трёх покушений от собственных сородичей. Он научился сдерживать его, годы власти выковали в нём дисциплину. Но сейчас, глядя на этот безупречный профиль, на эти плотно сжатые губы, он ощутил, как самоконтроль даёт трещину.

— Ты понимаешь меня? — спросил он, понизив голос до опасного шёпота — Ты вообще умеешь говорить? Может, вы, нимфы, общаетесь как-то иначе? Жестами? Мыслями? Или ты просто немая?

Ничего.

Он шагнул ближе.

— Ответь мне.

Она не двинулась.

Ещё шаг.

— Я приказал тебе ответить.

Расстояние между ними сократилось до вытянутой руки. Он мог бы коснуться её плеча, развернуть к себе, заставить посмотреть ему в глаза. Его пальцы дёрнулись, но замерли в воздухе.

Что-то остановило его.

Может быть, воспоминание о том, как она дрожала в тронном зале. Или о том, как забилась в угол несколько дней назад, когда он вошёл. Или о цветах. О том, как она них смотрела.

Он не хотел, чтобы она снова дрожала.

Эта мысль была чуждой, неправильной, противоречащей всему, чему его учили. Орки не заботятся о чувствах пленников. Орки берут то, что хотят, и не оглядываются на чужой страх.

Но он уже не мог не оглядываться.

— Хорошо, — сказал он, отступая. Голос прозвучал глуше, чем ему хотелось бы — Не говори. Молчи сколько угодно. Но рано или поздно ты поймёшь: я единственный, кто стоит между тобой и теми, кто хотел бы видеть тебя мёртвой. Или хуже.

Он свернул карту слишком резко, пергамент жалобно хрустнул.

— Мои советники предлагают пытать тебя. Говорят, боль развязывает язык. — он заметил, как на мгновение, едва заметно, напряглись её плечи — Я отказался. Не потому, что я добрый. Я не добрый. Просто я хочу, чтобы ты заговорила не от боли. А от чего-то другого.

Он направился к двери, но на пороге остановился.

— Завтра я принесу тебе книги. О твоём народе. Может быть, ты сможешь прочесть их и показать мне, где я ошибаюсь в том, что знаю о нимфах. А может быть, просто выбросишь в окно. Решать тебе.

Засов лязгнул.

В коридоре он прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. Гнев всё ещё кипел в груди, требуя выхода, но теперь к нему примешивалось что-то ещё. Что-то похожее на… Беспомощность?

Он, Гор'тах, Сокрушитель Кланов, Владыка Гор, Хозяин Железных Болот, стоял в коридоре собственного замка и не мог справиться с одной хрупкой девой, которая весила меньше его боевого топора.

Это было смешно.

Это было унизительно.

Это было почему-то восхитительно.

Он оттолкнулся от стены и зашагал прочь, даже не взглянув на стражников, что вытянулись по стойке смирно. В голове роились мысли, которых он никогда раньше не думал.

Чего он хотел от неё на самом деле?

Песни? Да, легенды о пении нимф преследовали его с детства. Старая кормилица, полукровка с примесью эльфийской крови, рассказывала ему сказки на ночь. Не те, что рассказывают орочьим детям, не кровавые саги о битвах и мести, а странные, чужие истории о духах леса. О том, как их голоса исцеляют раны и усыпляют армии. О том, как один раз услышавший пение нимфы уже никогда не сможет забыть эту мелодию.

Маленький Гор'тах слушал, затаив дыхание, а потом засыпал и видел во сне серебристые фигуры, танцующие в лунном свете.

Прошли десятилетия. Кормилица умерла. Мальчик стал Королём. Но сны остались. И мечта, спрятанная глубоко под бронёй из шрамов и цинизма, тоже осталась.

Услышать пение нимфы.

Теперь у него была нимфа. Живая, настоящая. Но она молчала. И с каждым днём этого молчания мечта, казалось, отдалялась всё дальше.

Он спустился в оружейную, снял со стены боевой топор и пошёл в тренировочный зал. Там, в окружении деревянных манекенов, он провёл следующие два часа, превращая их в щепки. Каждый удар отдавался в мышцах приятной, очищающей болью. Гнев уходил, растворялся в физическом усилии, оставляя после себя только усталость и странную, тянущую пустоту.

Когда последний манекен рухнул, разрубленный надвое, Гор'тах опустил топор и вытер пот со лба.

— Повелитель.

Он обернулся. В дверях стоял Грун, старый шаман, служивший ещё его отцу. Лицо старика, изрезанное ритуальными шрамами, выражало почтительную озабоченность.

— Ты опять ходил к ней, — сказал шаман. Это не было вопросом.

— И что с того?

— Воины шепчутся. Говорят, король околдован. Говорят, нимфа наложила на тебя чары.

Гор'тах коротко, зло рассмеялся.

— Если бы она могла накладывать чары, думаешь, она сидела бы в башне?

— Чары бывают разные, — спокойно возразил Грун — Не все требуют магии. Иногда довольно лица, взгляда, молчания. Ты сам не свой с тех пор, как её привезли.

Король помолчал, взвешивая слова старого советника. Грун был одним из немногих, кому позволялось говорить с ним так прямо. Он вынянчил Гор'таха, учил его грамоте и счёту, лечил его первые раны и хоронил его отца. Если кто и имел право на правду, так это он.

— Она не говорит, — сказал наконец Гор'тах — Ни слова. Я не знаю, умеет ли она вообще разговаривать.

— Умеет. Нимфы умеют. Их голоса, это их главное оружие. Если она молчит, значит, у неё есть на то причина.

— Какая?

— Может быть, она боится, что ты украдёшь и её голос. Как украл свободу.

Гор'тах нахмурился. Эта мысль не приходила ему в голову. Он считал её молчание гордыней, презрением, может быть, глупостью, но не страхом. Страх он понимал. Страх был знакомым противником.

— Как мне заставить её перестать бояться?

Грун долго смотрел на него, и в его старых глазах читалось что-то похожее на жалость.

— Никак, — сказал он — Страх не проходит по приказу. Он уходит сам, когда появляется доверие. А доверие не купишь картами, цветами и книгами. Доверие зарабатывают. И иногда на это уходит вся жизнь.

Шаман поклонился и вышел, оставив короля одного среди обломков.

Гор'тах стоял, глядя на разрубленное дерево, и впервые за долгое время чувствовал себя не всемогущим владыкой, а просто усталым мужчиной, который хочет невозможного.

Глава 4. Запах земли

На седьмой день голод перестал быть ноющей болью в животе и превратился в нечто иное. В лёгкость, граничащую с прозрачностью. Лиаре казалось, что ещё немного и она сможет видеть сквозь собственную кожу, как сквозь тонкий лёд на весеннем озере.

Она не ела.

Не притрагивалась ни к похлёбкам, что приносили стражники, ни к фруктам, что оставлял Король, ни к цветам, которые он продолжал приносить каждый вечер. Теперь цветы были уже другие, каждый раз новые, словно он задался целью собрать для неё гербарий всех горных ущелий. Она не прикасалась даже к родниковой воде, хотя жажда мучила её куда сильнее голода.

Это было единственное оружие, которое у неё осталось.

Магия спала, скованная браслетом. Голос был заперт внутри добровольно, но оттого не менее надёжно. Оставалось только тело, и Лиара использовала его, как последний аргумент в споре, которого никто не слышал.

Вы хотите, чтобы я жила в клетке? Смотрите, как я умираю.

Это была детская логика, она понимала. Глупая, самоубийственная, недостойная разумного существа. Старейшины Рощи сказали бы: «Жизнь — это высший дар, и отказываться от неё, значит оскорблять саму природу». Но старейшины никогда не сидели в каменном мешке, отрезанные от всего, что составляло их суть. Им легко было рассуждать о дарах, когда эти дары никто не отнимал.