Тронный зал гудел, точно растревоженный улей.

Король Гор’тах восседал на исполинском троне из вулканического камня, и каждая трещина в этом камне рассказывала историю о пролитой крови. Отблески факелов плясали на отполированных костяных вставках в каменной кладке стен, на грубой чеканке кубков, на оскаленных мордах боевых псов, что лежали у возвышения.

В такие дни он принимал дары.

Воины возвращались из набегов, и обычай требовал подносить королю лучшее из добычи. Золото его не интересовало, казна и так ломилась. Оружие он оценивал придирчиво, но равнодушно. Редкие артефакты, магические побрякушки, свитки на мёртвых языках — всё это отправлялось в кладовые или раздавалось приближённым.

Он ждал чего-то иного, сам не понимая до конца чего именно.

В зал втащили сундук с шелками, и он лениво махнул рукой. Следом провели тройку породистых жеребцов, их мышцы перекатывались под лоснящейся шкурой, но Гор’тах лишь скользнул по ним взглядом. Было в этих подношениях что-то утомительно предсказуемое, как стук капель о камень в сезон дождей.

Потом наступила тишина.

Он не сразу понял, что изменилось. Просто гул голосов внезапно стих, словно кто-то задул свечу. Гор’тах выпрямился медленно, как зверь, почуявший добычу раньше, чем увидел её. Его ладонь легла на подлокотник, когти царапнули камень.

В круг света, падающий от жаровен, вышли четверо. Трое орков-следопытов, лучшие охотники его земель, и нечто, что они вели.

Она была связана.

Верёвки из кручёной лозы обвивали тонкие запястья, и это было первое, что он отметил. Запястья настолько хрупкие, что, казалось, одно неосторожное движение могло их сломать.

Второе — сияние. Кожа незнакомки будто впитывала огонь факелов и возвращала его обратно мягким, призрачным светом. Неестественный, пугающий, завораживающий блеск. Так светится лунная дорожка на чёрной воде.

Третье — волосы. Они струились до пояса, и в их глубине переливались оттенки, которым он не знал названий. Серебро, но с примесью зелени. Или зелень с отливом в серебро. Ему, привыкшему к языку железа и огня, не хватало слов.

Четвёртое — глаза. Она подняла их, и он увидел, что в них нет покорности. Вообще ничего похожего на то, что он привык видеть в глазах пленников. Там полыхал вызов, смешанный с ужасом, и этот коктейль был острее самого крепкого пойла в его погребах.

— Где? — его голос прозвучал глухо, но в тишине зала он разнёсся до самых дальних углов.

Один из следопытов выступил вперёд и опустился на одно колено.

— У границы Мёртвого леса, повелитель. Она вышла из-за деревьев, когда луна стояла высоко. Мы думали призрак. Но кровь у неё горячая.

— Как вам удалось взять её?

Гор’тах знал легенды. О нимфах, о духах леса, о созданиях, что играючи уходят от погони, растворяясь в тумане или обращаясь деревьями. О них рассказывали старухи у костров, и в этих рассказах никогда не фигурировали верёвки из лозы.

— Магия, — коротко ответил следопыт — Шаман дал браслет. Сказал, что такие штуки ковали ещё в Эпоху Раздора. Наденешь, и никакая магия не поможет.

Король перевёл взгляд на запястье пленницы. Тонкая полоска тёмного металла обхватывала его, тускло поблёскивая в свете факелов. Браслет выглядел до странности простым, почти изящным, и в этой простоте таилось что-то пугающее. Он не жёг кожу, не причинял боли. Просто был, как замок на двери, ключ от которой выбросили.

Гор’тах поднялся с трона.

Его шаги гулко отдавались от каменных плит. Он был огромен даже по меркам орков. Плечи, способные выдержать вес горного тролля, грудная клетка, покрытая шрамами и грубыми татуировками. Когда он приблизился, пленница не отшатнулась, хотя каждый мускул в её теле напрягся.

Она едва доходила ему до груди. Маленькая, светящаяся, чужая всему, что его окружало.

Он протянул руку и коснулся её волос.

Она вздрогнула резко, болезненно. Словно его пальцы были раскалённым железом. Но не отступила. Не опустила взгляд. Её подбородок вздёрнулся, ноздри раздулись, и в этих бездонных глазах промелькнуло то, что он слишком хорошо знал. Презрение. Чистое, незамутнённое презрение от существа, которое считает себя выше всего, что видит перед собой.

И одновременно страх. Глубинный, первобытный, спрятанный под слоем гордости, как вода под тонким льдом.

Гор’тах убрал руку.

В зале стояла мёртвая тишина. Десятки орков смотрели на своего Короля, и каждый из них гадал: рассмеётся ли он? Прикажет бросить диковинку в темницу? Или свернёт ей шею прямо здесь, чтобы доказать, что нет такой красоты, перед которой он склонится?

Но он молчал.

В его груди происходило что-то странное. Два чувства, которые он привык считать несовместимыми, столкнулись и сплелись в тугой узел. Триумф? Да, несомненно. В его руках оказалось то, чем не владел никто из живущих. То, о чём слагали легенды, передаваемые из поколения в поколение шёпотом у костров. Нимфа. Живая, настоящая, дышащая. Его трофей.

И второе чувство, которому он не мог подобрать имени. Оно кололо где-то под рёбрами, тянуло и саднило, как старая рана в дождливую погоду. Он смотрел на неё, на её гордо поднятую голову, на дрожащие ресницы, на туго стянутые верёвками запястья. И что-то внутри переворачивалось.

Благоговение? Нет, слишком возвышенно. Орки не благоговеют.

Скорее предчувствие. Смутное, неоформленное предчувствие того, что этот трофей изменит всё.

— Развяжите её, — приказал он.

Следопыт замешкался.

— Повелитель, она может…

— Она ничего не может, — перебил Гор’тах — На ней браслет. А если попытается бежать без магии, то стены замка остановят её быстрее, чем вы успеете обнажить клинки. Я сказал: развяжите.

Верёвки упали на каменный пол.

Пленница медленно, не отрывая от него взгляда, потёрла запястья. Её руки чуть дрожали, но движения оставались плавными, почти танцевальными. Она не благодарила. Не плакала. Просто стояла и смотрела, и в этом молчании было больше достоинства, чем в самых громких речах, которые ему доводилось слышать.

— Ты понимаешь меня? — спросил он.

Молчание.

— Ты умеешь говорить?

Снова ничего. Только острый взгляд, как лезвие, и холодный, как вода в глубинном озере.

Гор’тах усмехнулся. Не зло, скорее задумчиво. Он не привык, чтобы ему не отвечали. Вообще не привык. Любое его слово было приказом, и этот приказ всегда выполнялся быстро, чётко, без колебаний. А сейчас перед ним стояло существо, которое даже не считало нужным обозначить, что оно его услышало.

И это… Забавляло.

— Отведите её в восточную башню, — бросил он, не оборачиваясь — Лучшие покои. Чистую воду, еду. Охрану к дверям не для того, чтобы держать, а чтобы никто не вошёл. Кто тронет её без моего приказа, тот лишится руки. Кто посмотрит не так, тот лишится глаза.

Он сделал паузу и добавил, понизив голос:

— Она моё сокровище. И я не делюсь сокровищами.

Её уводили, а он смотрел вслед.

Струящиеся волосы исчезали в темноте коридора, и вместе с ними уходило то странное чувство, которое он испытал несколько мгновений назад. Ему вдруг стало холодно, хотя в зале было жарко от десятков факелов. Захотелось снова протянуть руку и коснуться, просто чтобы убедиться, что она настоящая.

«Нимфа».

Он произнёс это слово мысленно, пробуя на вкус. Оно звучало как музыка. Как обещание. Как вызов.

Гор’тах вернулся на трон, и гул в зале постепенно возобновился. Советники что-то говорили, воины продолжали подносить дары, но он уже не слышал их. Перед его внутренним взором стояли два бездонных глаза, в которых смешались страх и презрение.

Он знал легенды. Знал, что пение нимф ни с чем не сравнимо. Что оно способно исцелять раны, усыплять целые армии, сводить с ума и дарить блаженство. Он слышал об этом с детства, и с детства мечтал услышать хоть одну ноту.