Танец нимф не похож на танцы смертных. В нём нет заученных па, нет строгих фигур. Это импровизация, молитва, разговор с природой на её собственном языке. Каждое движение что-то значит: взмах руки — приветствие ветру, поворот головы — вопрос к небу, шаг вперёд — ответ земле.

Лиара танцевала и не думала ни о чём. Не о плене. Не о Короле. Не о Сёстрах. Только о грозе, которая пела для неё, и о воде, которая возвращала ей силу. Пусть на время, пусть ненадолго, но возвращала.

Браслет молчал. Он не мог наказать её за это, потому что она не пыталась снять его. Она вообще не думала о нём. Она просто была собой. Нимфой, танцующей под грозой. И в этот момент никакой артефакт не мог отнять у неё эту суть.

Танец становился быстрее, яростнее. Молнии полыхали всё ближе, и в их свете мокрая фигура под куполом казалась серебряной статуей, ожившей и сошедшей с пьедестала. Волосы разметались. Одежда прилипла к телу. Капли воды разлетались в стороны, сверкая, как бриллианты.

Она была прекрасна.

Именно такой её увидел король. Мокрой, дикой, свободной в своём танце.

Он стоял в тени у двери, боясь дышать, боясь пошевелиться. Он пришёл проверить, не боится ли она грозы, и застыл на пороге, не в силах отвести взгляд.

В ней не было страха. Вообще ничего похожего на ту дрожащую, забившуюся в угол девушку, которую он видел пару дней назад. Перед ним было существо из легенд. Дух бури, дочь молнии, сестра дождя. Она двигалась так, как не двигался никто из смертных. Её тело изгибалось, как струя воды. Её руки чертили в воздухе узоры, которые, казалось, задерживались на мгновение, прежде чем растаять. И её мокрое лицо, озарённое вспышками молний, было лицом божества.

Гор'тах смотрел и чувствовал, как что-то внутри него рушится и строится заново одновременно.

Он знал, что она красива. Знал с первого взгляда, там, в тронном зале. Но красота, которую он видел тогда, была статичной. Красота драгоценного камня, редкого цветка, застывшего совершенства. То, что он видел сейчас, было иным. Это была красота в движении. Красота в действии. Красота, которая не позировала, не красовалась, а жила.

Она танцевала не для него. Даже не для себя. Она танцевала для грозы, и была частью грозы.

И в этот момент Гор'тах понял то, чего не понимал раньше. Все его подарки были лишь жалкой попыткой воссоздать то, что он у неё отнял. Он пытался подарить ей небо, но само небо не могло заменить свободы. Он пытался подарить ей деревья, но деревья в кадках были лишь призраком леса. Он пытался подарить ей музыку, но никакая арфа не могла заменить её собственного голоса.

А сейчас, глядя на её танец, он вдруг понял: ей не нужны его дары. Ей нужно то, что он не мог дать. Свобода. Дом. Стихия, частью которой она была рождена.

Гроза стихала.

Молнии уходили за горы. Дождь ослабевал, превращаясь из ливня в морось. Гром рокотал уже где-то вдалеке, как уходящий зверь, который насытился и уходит в логово.

Лиара остановилась.

Она стояла, тяжело дыша, посреди мокрого пола, и вода всё ещё капала на неё сверху. Мокрая одежда облепила тело. Волосы прилипли к плечам. Она дрожала, но не от холода. От избытка силы, которая только что текла сквозь неё и теперь медленно угасала, оставляя после себя звенящую пустоту.

И тогда она почувствовала взгляд.

Медленно, очень медленно, она повернула голову. У двери, наполовину скрытый тенью, стоял король.

Их глаза встретились.

В золотых глазах орка она увидела то, чего не видела раньше. Не желание. Не гнев. Не любопытство. Благоговение. Чистое, незамутнённое благоговение. Такое, с каким смотрят на восход солнца, на падающую звезду, на чудо, которое невозможно объяснить.

Он не двигался. Не говорил. Просто смотрел, и в этом взгляде было всё, что он не мог выразить словами.

«Ты — чудо».

«Ты — то, о чём я мечтал всю жизнь».

«Ты — то, что я никогда не смогу удержать».

Лиара не отвела взгляда. Она смотрела на него в ответ. Мокрая, дрожащая, но гордая. Она не стыдилась того, что он увидел. Не жалела, что позволила себе этот танец. Наоборот, где-то глубоко внутри она была рада, что он это видел. Что он понял: её нельзя запереть. Нельзя сделать ручной. Нельзя сломать.

Она нимфа. И даже в клетке она найдёт способ остаться собой.

Прошла минута. Может быть, две. А потом король медленно, очень медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом, поклонился.

Не кивнул. Не склонил голову. Поклонился так, как кланяются перед алтарём. Прижал перевязанную руку к груди и опустил голову. И в этом жесте было больше уважения, чем в тысяче слов.

Потом он выпрямился и вышел. Бесшумно. Не сказав ни слова. Даже засов не задвинул, просто оставил дверь приоткрытой.

А Лиара осталась стоять под куполом, и вода всё ещё капала на неё сверху, и где-то вдалеке рокотал уходящий гром.

Она вдруг поняла, что улыбается.

Впервые за всё время плена она улыбалась не от смеха, не от неожиданности, а от странного, тёплого чувства, которое зародилось где-то в груди и теперь медленно расходилось по телу.

Она не знала, как назвать это чувство. Не знала, что оно означает. Не знала, приведёт ли оно к чему-то хорошему или разрушит всё окончательно. Но оно было. И пока оно было, она была жива.

Ночью гроза ушла окончательно. Небо очистилось, и звёзды засияли над куполом так ярко, как никогда раньше. Лиара лежала в постели, но не спала. Она смотрела на эти звёзды и думала.

О танце. О грозе. О силе, которая текла сквозь неё, несмотря на браслет.

И о нём. О том, как он смотрел. О том, как поклонился.

Король орков поклонился ей. Не как пленнице. Не как трофею. Как равной. Как чему-то, что он признавал выше себя.

Что это значило? Она не знала. Но одно было ясно: что-то изменилось. Не в мире, а в них самих. Они переступили невидимую черту, и пути назад уже не было.

Лиара закрыла глаза и наконец позволила себе уснуть.

И впервые за много дней ей ничего не снилось. Только тишина. Только покой. Только звёзды над стеклянным куполом.

Глава 13. Дары мёртвого леса

Грун явился без предупреждения.

Старый шаман редко покидал своё логово, которое находилось в подземельях замка. Его постоянным местом обитания было в сырых, пропитанных запахом трав и плесени катакомбах. Там он хранил свои амулеты, свитки и прочие магические артефакты. Если он поднимался наверх, да ещё и в тронный зал, да ещё и в неурочный час, то значит, случилось что-то действительно важное.

Гор'тах как раз заканчивал утренний приём. Скучное, но необходимое занятие: выслушивал жалобы старшин, разрешал споры о границах пастбищ, подписывал какие-то бумаги. Когда шаман возник в дверях, король сразу понял: день перестаёт быть скучным.

— Оставьте нас, — приказал он, и советники поспешно вышли, бросая на Груна любопытные и опасливые взгляды.

Старый орк прошёл через зал, опираясь на посох, и остановился перед троном. Его лицо, изрезанное ритуальными шрамами, было мрачнее обычного. В морщинах залегли тени, а обычно спокойные глаза горели тревогой.

— Нам нужно поговорить, — сказал он — О твоей нимфе.

Гор'тах напрягся. Он ждал, что кто-нибудь из советников снова поднимет эту тему. Но Грун это другое. Грун никогда не говорил просто так.

— Я слушаю.

Шаман помолчал, собираясь с мыслями.

— Ты заметил что-нибудь странное? — спросил он наконец — В последние дни. За пределами замка.

Король нахмурился. Он был занят, слишком занят, чтобы обращать внимание на то, что творится за стенами. Война с людьми, переезд нимфы, бессонные ночи, разбитые руки… Он почти не выходил из замка уже неделю.

— Говори прямо, — потребовал он.

— Земля умирает, — произнёс Грун, и эти слова упали в тишину зала, как камни — Я был у восточного леса вчера. Того самого, где охотники поймали её. Деревья чахнут. Листва желтеет, хотя сейчас не осень. Ручьи пересыхают. Птицы ушли все, до единой. Даже насекомые исчезли.