Он вышел. Засов лязгнул снова.

Лиара подошла к подносу. В корзине лежали лесные яблоки, горсть орехов, пучок каких-то трав. В кувшине оказалась чистая вода, пахнущая родником. Настоящая родниковая вода, не из тех мутных потоков, что стекают с гор.

Она взяла яблоко, повертела в руках.

«Он не хочет, чтобы ты умерла».

Почему? Зачем она ему? Трофей. Но трофеи не кормят отборной едой. Трофеи не размещают в лучших покоях. Трофеи не спрашивают, что им нужно.

Ей вспомнился его взгляд. Тяжёлый, да. Возможно голодный. Но в нём было что-то ещё. Что-то, похожее на… Ожидание? Надежду? Нет, у орка не может быть надежды. Только расчёт.

Она положила яблоко обратно в корзину.

Есть не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Только проснуться в Роще, услышать пение Сестёр и понять, что всё это было дурным сном, навеянным ночными страхами.

Но она не проснулась.

Ни через час. Ни через два.

Каменные стены оставались на месте. Браслет холодил запястье. Где-то внизу, в глубине замка, гудели голоса орков, и их грубый язык резал слух, лишённый всякой мелодии.

Лиара села на подоконник, обхватила колени руками и стала смотреть на серое небо. Где-то там, за горами, за мёртвыми лесами, шумела листвой Священная Роща. Её Сёстры пели утренние гимны, возносили хвалу солнцу, танцевали в лунном свете.

Искали ли они её?

Знали ли, что случилось?

Мать, должно быть, места себе не находит. Старейшины созвали Совет. Следопыты ищут след. Но найдут ли? Даже если найдут, то смогут ли проникнуть в эту каменную крепость, полную вооружённых орков и магических ловушек?

Она не знала.

И от этого незнания становилось ещё тяжелее.

День клонился к вечеру. Свет за окном тускнел, наливался багрянцем. Лиара не двигалась с места. Она сидела и слушала тишину. Ту особенную, давящую тишину каменных стен, которая так непохожа на живую тишину леса.

В лесу тишины не бывает. Всегда что-то шуршит, дышит, растёт. Здесь же была именно тишина: глухая, мёртвая, как сам камень.

И в этой тишине она дала себе ещё одну клятву.

Когда Сёстры придут за ней, а она верила, что они придут, она встретит их с высоко поднятой головой. Не сломленной пленницей. Не жертвой. А нимфой, которая выдержала плен у варваров и не утратила себя.

Сколько бы времени это ни заняло.

Стемнело.

В коридоре снова раздались шаги. На этот раз другие, более тяжёлые, более властные. Лиара узнала их сразу, хотя слышала всего раз в жизни. Её сердце пропустило удар.

Засов лязгнул. Дверь открылась.

На пороге, заполняя собой весь проём, стоял король орков.

Он был ещё огромнее, чем ей запомнилось. В полумраке покоев его глаза горели тем самым расплавленным золотом, а шрамы на лице казались глубже, резче. Он был без короны и без церемониального оружия. Только простая туника, не скрывающая мощи плеч и груди.

В одной руке он держал что-то небольшое, завёрнутое в ткань.

— Ты не ела, — сказал он.

Не спросил. Констатировал. Голос у него был низкий, грудной, с лёгкой хрипотцой. Такой голос мог бы звучать устрашающе, но сейчас в нём слышалось скорее недовольство. Как у хозяина, обнаружившего, что ценное приобретение отказывается функционировать.

Лиара не шелохнулась.

Он сделал шаг вперёд. Она напряглась, но не отодвинулась. Бежать было некуда, окно слишком высоко, дверь за его спиной.

— Я не знаю, что едят твои, — продолжал он, кладя свёрток на стол — Но я знаю, что всё живое ест. Даже духи.

Он развернул ткань. Внутри оказались живые цветы. Настоящие, с ещё влажными лепестками. Лиловые колокольчики, что растут только в глубоких ущельях, куда редко заглядывает солнце. Она не видела их много лет, с тех пор как в последний раз покидала Рощу с матерью, собирая редкие травы для ритуалов.

От неожиданности у неё перехватило дыхание.

— Их трудно найти, — сказал Король, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на гордость — Мои воины облазили половину ущелий. Говорят, нимфы едят такое.

Она молчала. Но взгляда от цветов оторвать не могла.

Как он узнал? Откуда? Даже большинство людей не знало, что нимфы питаются не только росой и плодами, но и живой энергией редких растений. Особенно тех, что растут в местах силы.

— Ешь, — сказал он — Я не позволю тебе умереть от голода в моём замке.

И снова это «не позволю». Словно её смерть была бы личным оскорблением для него. Словно её жизнь имела для него значение не как для тюремщика, но как…

Как для кого?

Он постоял ещё немного, глядя на неё. Она чувствовала этот взгляд кожей. Изучающий, проникающий, пытающийся найти трещину в её броне.

Не найдёт.

Она не доставит ему такого удовольствия.

— Я вернусь завтра, — сказал Король — И принесу ещё.

Он развернулся и вышел. Засов лязгнул, но уже не так пугающе, скорее привычно, как часть нового распорядка.

Лиара осталась одна.

Она долго сидела неподвижно, глядя на цветы. Потом встала, подошла к столу, осторожно взяла один, словно он мог рассыпаться в пальцах. Поднесла к лицу. Вдохнула тонкий, едва уловимый аромат, напомнивший о доме.

И всё-таки не заплакала.

Вместо этого она поднесла цветок к губам и тихо, едва дыша, вытянула из него живое тепло. Цветок дрогнул, поблёк, съёжился, а по её телу разлилась слабая, почти незаметная волна силы. Браслет не мог забрать это. Не мог забрать саму суть того, чем она была.

Она нимфа.

И даже в каменной клетке она найдёт способ выжить.

Глава 3. Молчание камня

Она не заговорила ни на второй день, ни на третий, ни на пятый.

Гор'тах приходил каждый вечер. Это стало ритуалом таким же незыблемым, как утренний осмотр войск или вечерний кубок креплёного вина. Он заканчивал дела, отпускал советников, отмахивался от докладов и поднимался в восточную башню. Тяжёлые шаги по винтовой лестнице. Кивок стражникам. Лязг засова.

И каждый раз одна и та же картина.

Она сидела у окна, на том самом подоконнике, который, казалось, уже принял форму её тела. Спина прямая. Плечи расправлены. Взгляд устремлён куда-то за горизонт, в серую даль гор. Она не оборачивалась на звук открываемой двери. Не вздрагивала. Не подавала виду, что заметила его присутствие.

Словно он был пустым местом.

Словно Король орков, перед которым трепетали целые народы, был для неё не более чем сквозняком.

Это бесило.

Нет, сначала это забавляло. Гор'тах воспринимал её молчание как вызов, как игру, правила которой он пока не понимал, но непременно выучит. Он был охотником, а охота на самую редкую дичь требует терпения. В конце концов, кто бы стал ценить трофей, доставшийся слишком легко?

Но дни шли, а игра не продвигалась ни на шаг.

На шестой день он принёс карту.

Идея пришла ему в голову неожиданно за военным советом, когда генералы разложили перед ним пергамент с планом горных перевалов. Он смотрел на изгибы рек, на зубцы крепостей, на границы, обозначенные жирными линиями, и вдруг подумал: а видела ли она его земли? Знала ли, кому принадлежит? Понимала ли масштаб его власти?

Он приказал писцам изготовить новую карту, самую подробную, на какую они были способны. С гербами, с золотым тиснением, с надписями на всеобщем языке, чтобы чужачка могла прочесть.

И вот теперь он стоял посреди её покоев, разворачивая тяжёлый свиток, и чувствовал себя глупо.

Это было новое ощущение. Гор'тах не привык чувствовать себя глупо. Вообще не привык сомневаться в своих действиях. Он был существом прямым, как удар боевого топора. Если что-то нужно, то возьми. Если что-то мешает, то сломай. Если кто-то не подчиняется, то заставь.

Но как заставить существо, которое не боится боли, не поддаётся на подкуп и не отвечает на угрозы?

— Смотри, — сказал он, расстилая карту на каменном полу. Голос прозвучал громче, чем он хотел. Привычка перекрывать шум битвы — Это мои земли. От Седых пиков на севере до Железных болот на юге. Вот здесь, — он ткнул пальцем в условное изображение замка — Ты сейчас находишься. А вот это всё, — он обвёл рукой остальное пространство — Принадлежит мне.