Чтобы отвлечься, она начала напевать.

Это была колыбельная. Старая, очень старая. Её пела мать, когда Лиара была ещё маленькой и боялась грозы. Мелодия была простой, почти примитивной, но в ней звучало что-то глубокое, как голос самой земли. Слова были на языке нимф. Том самом, который не знал никто за пределами Рощи.

Она пела едва слышно, почти шёпотом. Просто чтобы услышать свой голос. Просто чтобы вспомнить, что он у неё есть. Что она всё ещё она, несмотря ни на что.

Она не знала, что за дверью стоит стражник.

Точнее не просто стражник. Это был Зург. Один из тех, кого король лично отобрал для охраны восточной башни. Не самый сильный, не самый опытный, но самый незаметный. Его ценили за способность сливаться с тенями и слышать то, чего не слышали другие. Король специально поставил его на этот пост с тайным приказом: докладывать обо всём, что происходит в покоях нимфы. Не чтобы шпионить, чтобы защищать.

И этой ночью Зург услышал пение.

Он замер у двери, боясь дышать. Мелодия была тихой, едва различимой, но она проникала в самую душу. У Зурга, старого воина, прошедшего десятки битв, на глаза навернулись слёзы. Он не понимал слов, никто не понимал, но чувствовал, что это не просто песня. Это молитва. Это тоска по дому, выраженная в звуках.

Он простоял так, наверное, час. А потом, когда пение стихло и нимфа, кажется, уснула, он спустился вниз и доложил королю.

Гор'тах не спал.

Он сидел у камина в своих покоях, перебирая в пальцах старый амулет. Единственное, что осталось от матери. Мысли его были заняты Лиарой, как всегда в последнее время. Он думал о том, как она смотрела на него сегодня. Не со страхом. Не с презрением. С чем-то другим. С чем-то, что давало ему надежду.

Когда Зург постучал и вошёл, Король сразу понял: что-то случилось.

— Говори.

— Она пела, — сказал стражник, и его голос дрогнул — Повелитель, она пела. Тихо, почти шёпотом. Но я слышал. Это было… — он запнулся — Я не знаю слов, чтобы описать. Как будто сама земля заговорила.

Гор'тах медленно поднялся. В его груди вспыхнуло сразу несколько чувств: радость (она пела! она могла петь!), волнение (почему ночью? почему шёпотом?) и что-то ещё, что-то тёмное и болезненное.

Она пела, но не для него. Она скрывала это. Все эти недели она молчала, притворялась немой, а сама могла петь. Могла и не хотела. Не хотела поделиться с ним единственным, о чём он мечтал.

Радость уступила место обиде.

— Иди, — приказал он Зургу — Никому не говори об этом.

— Да, повелитель.

Когда стражник ушёл, Гор'тах ещё долго стоял у камина, глядя на огонь. Потом решительно надел плащ и поднялся в восточную башню. Он не спал всю ночь, дожидаясь рассвета, и когда первые лучи солнца коснулись стеклянного купола, он уже стоял у её двери.

Он вошёл, как всегда, после тройного стука, но что-то в его осанке, в выражении лица было иначе. Лиара заметила это сразу. Он был напряжён, как натянутая тетива. Его золотые глаза горели тем огнём, который она не видела со времён их первой встречи. Огнём собственничества.

— Ты пела, — сказал он.

Не спросил. Констатировал.

Лиара замерла. Внутри всё похолодело. Как он узнал? Кто-то подслушал? Стражники? Гарра? Она думала, что была одна. Думала, что её шёпот не слышен за толстой дверью.

Ошиблась.

— Стражник доложил, — продолжал король, и его голос звучал глухо, словно шёл из-под земли — Ты пела ночью. Тихо. Но достаточно громко, чтобы он услышал.

Она молчала. Но теперь её молчание было другим. Не гордым, не отстранённым, а напряжённым, как у загнанного зверя, который ищет путь к отступлению.

— Спой для меня, — сказал он, и это был не приказ, не угроза, а что-то среднее. Почти просьба, но с металлом собственника в голосе — Спой сейчас. Я ждал этого с того дня, как ты появилась в моём замке. Я мечтал об этом с детства. Спой.

Лиара смотрела на него. Её сердце колотилось где-то в горле. Он просил, но она слышала в его голосе требование. Он ждал, но в этом ожидании было что-то пугающее, что-то, напоминавшее ей о том первом дне в тронном зале.

Её голос был последним, что у неё осталось. Последней свободой. Последней частью её самой, которую он не мог запереть, отнять, заковать в браслет. И теперь он требовал и этого.

Она покачала головой.

Его лицо омрачилось.

— Ты пела для себя, — сказал он, и в его голосе зазвенела обида — Ты пела для пустой комнаты. Почему ты не можешь спеть для меня? Я дал тебе всё, что мог. Я дал тебе небо, — он указал на купол — Деревья, книги, покой. Я ни разу не причинил тебе вреда. Я сдерживал свой гнев, даже когда ты отказывалась есть. Я разбил руки о стену, когда напугал тебя. Чего ты ещё хочешь от меня?

Она молчала. Но внутри у неё всё кипело. «Ты дал мне небо? Ты дал мне небо?! — хотелось ей крикнуть — Ты отнял у меня настоящее небо и дал взамен стеклянный купол. Ты отнял у меня лес и дал взамен кадки с деревьями. Ты отнял у меня свободу и дал взамен красивую клетку. И теперь ты требуешь, чтобы я пела для тебя, как ручная птица, которая развлекает хозяина?»

Но она не сказала этого. Просто смотрела на него. И в её глазах было всё, что она не могла выразить словами.

Он выдержал её взгляд. Долго. Слишком долго. А потом отвернулся.

— Я не понимаю тебя, — сказал он глухо — Клянусь всеми богами, я не понимаю. Ты можешь говорить. Ты можешь петь. Ты просто не хочешь. Не хочешь для меня.

Он направился к двери. На пороге остановился.

— Я не заставлю тебя, — произнёс он, и его голос был холоден, как горный лёд — Я же говорил: я не хочу, чтобы ты пела от страха. Но знать, что ты умеешь петь, и слышать, как ты молчишь, это хуже, чем если бы ты была немой.

Дверь закрылась. Засов лязгнул впервые за много дней.

Лиара осталась одна. Она сидела, обхватив плечи руками, и чувствовала себя так, словно её предали. Он следил за ней. Даже здесь, в её убежище, под стеклянным небом, у неё не было настоящего уединения. Стражники подслушивали. Докладывали. Он знал каждый её шаг.

И в то же время где-то глубоко внутри она понимала: он не хотел зла. Он действительно не понимал. Он действительно думал, что дал ей всё. Он действительно мечтал услышать её пение, и теперь чувствовал себя обманутым. Как ребёнок, которому пообещали подарок и не дали.

Но понимание не приносило облегчения. Оно приносило только боль. Потому что теперь между ними снова выросла стена. Не из камня, а из непонимания, недоверия, обиды. И Лиара не знала, как её разрушить. Может быть, она и не хотела её разрушать. Может быть, эта стена была последней защитой, которая у неё осталась.

Она легла в постель и закрыла глаза. Но сон не шёл. Перед глазами стояло его лицо. Обиженное, растерянное, почти детское. И в ушах звучали его слова: «Я не понимаю тебя».

Она тоже не понимала себя.

Но одно она знала точно: её голос не подарок, который можно потребовать. Это не трофей. Это часть её души. И когда она решит поделиться им, это будет её выбор. Только её.

Не его.

Глава 18. Яд

Три дня после ссоры тянулись мучительно долго.

Король не приходил. Впервые с самого начала её плена он пропустил вечерний визит, а потом следующий, и ещё один. Лиара ловила себя на том, что прислушивается к шагам в коридоре, что вздрагивает от каждого звука, похожего на стук. Но он не шёл. То ли был занят, то ли обижен, то ли все одновременно.

Гарра, приносившая еду, была непривычно молчалива. На расспросы (которые Лиара задавала жестами) отвечала уклончиво: «Совет заседает», «Люди на юге снова напали», «Король занят». Но в её глазах читалось что-то ещё. Тревога, которую она пыталась скрыть.

На четвёртый день Лиара решилась.

Она не могла больше сидеть в четырёх стенах. Не после лазарета. Не после того, как почувствовала себя полезной. Ей нужно было дело. Что угодно, лишь бы не смотреть на звёзды и не думать о том, как она обидела его своим молчанием. Или он обидел её своим требованием. Она и сама уже не знала, кто прав, кто виноват.