Советники переглянулись. Это было непохоже на короля. Обычно он выбирал самый прямой и самый кровавый путь.

— Повелитель, — осторожно начал Фарг — Люди не поймут дипломатии. Они понимают только силу.

— Тогда мы покажем им силу. Но сначала дипломатию.

Он не стал объяснять. Да и что он мог сказать? Что какая-то часть его, та самая, что поправляла одеяло спящей нимфе, устала от крови? Что он вдруг подумал: если бы его народ прислал послов, а не охотников с браслетом, всё могло бы быть иначе?

Они бы не поняли.

Он и сам не до конца понимал.

Вечером он снова пришёл в восточную башню. На этот раз, как обычно, в привычное время, не таясь.

Лиара сидела на подоконнике и смотрела на закат. Горы на западе горели алым и золотым. Она выглядела отдохнувшей и Гор'тах почувствовал невольное облегчение. Значит, кошмар не вернулся.

— Я принёс обещанную книгу, — сказал он, кладя на стол небольшой томик — На всеобщем. Без эльфийских слов. Обещаю, что не буду читать вслух.

Она чуть повернула голову, самую малость, но он заметил.

— Хотя, — добавил он — Может быть, тебе понравилось, как я читаю. Судя по тому, что ты смеялась.

Она не обернулась, но ему показалось, что её плечи чуть дрогнули.

Он ушёл, не дожидаясь реакции. Но в коридоре позволил себе улыбнуться.

Впервые за много дней это была настоящая улыбка. Не кривая усмешка воина. Не оскал перед боем. А простая, человеческая или, вернее, орочья улыбка.

Улыбка того, кто поправил одеяло и остался незамеченным.

Глава 10. Угол

День не задался с самого начала.

Сначала Лиара проснулась от грохота где-то внизу, во дворе замка, что-то упало, разбилось, и орки орали друг на друга так, что стены дрожали. Потом завтрак оказался холодным и пресным. Гарра не пришла, вместо неё явился угрюмый слуга, который молча поставил поднос и вышел, даже не взглянув на пленницу. А потом пошёл мокрый, тяжёлый, серый снег. И небо за окном слилось с горами в одну унылую массу.

Но настоящая катастрофа случилась позже.

Лиара сидела на полу. Она давно обнаружила, что на полу, на шкурах, думается лучше, чем на кровати или подоконнике. Перед ней лежал уголёк, подобранный у камина, и она рисовала на каменной плите карту звёздного неба.

Это было не просто развлечение. Это был способ не сойти с ума.

Каждую ночь она запоминала расположение звёзд в крошечном окне. И каждое утро переносила увиденное на камень, чтобы проверить, не сбилась ли память. Созвездия были те же, что и над Рощей, просто смещённые, сдвинутые к северу. Она чертила их углём: вот Древо Жизни, вот Чаша, вот Крылатый Змей, вот Три Сестры…

Звёзды были её компасом. Её связью с миром. Её доказательством того, что за этими стенами всё ещё существует небо, под которым танцуют её Сёстры.

Она так увлеклась, что не услышала шагов. Не услышала, как засов лязгнул, как дверь распахнулась.

А потом он вошёл.

Без стука. Без предупреждения. Просто возник огромный на пороге, заполнил собой всё пространство, и его голос прогрохотал:

— Я пришёл спросить…

Он осёкся.

Лиара замерла. Уголёк выпал из её пальцев и покатился по полу. На одно бесконечное мгновение она встретилась с ним взглядом, и увидела в его золотых глазах удивление. А потом что-то сломалось.

Не в нём. В ней.

Тело среагировало раньше разума. Раньше, чем она успела напомнить себе, что он ни разу не причинил ей вреда. Раньше, чем вспомнила про цветы, про книги, про нелепое «тазующие в лунном сиянии». Инстинкт древний, первобытный, вбитый в кровь миллионами лет эволюции заорал: «Опасность! Беги!»

Но бежать было некуда.

И тогда она сделала то, чего не делала с самого первого дня плена.

Она забилась в угол.

Буквально. Вскочила, метнулась к стене, туда, где за тяжёлым гобеленом была глубокая ниша, и вжалась в неё спиной. Плечи сжались. Колени подтянулись к груди. Руки обхватили плечи. Она стала маленькой. Такой маленькой, какой только могла стать взрослая нимфа.

И задрожала.

Гор'тах застыл на пороге.

Он смотрел на неё, на сжавшуюся фигуру в углу, на расширенные от ужаса глаза, на побелевшие костяшки пальцев, вцепившихся в собственную одежду. И не мог пошевелиться. В его груди что-то рухнуло. Обвалилось, как подмытая водой скала.

— Я… — начал он и осёкся.

Что он мог сказать? «Я не хотел тебя напугать»? Но он напугал. «Я не сделаю тебе больно»? Но она уже чувствовала боль. Не физическую, другую, ту, что гнездилась в самой глубине её существа.

Он стоял и смотрел. А она дрожала и смотрела на него.

Её взгляд был взглядом загнанного зверя. Не гордого, не надменного. Того, прежнего, что он видел в тронном зале. А сломленного. Доведённого до предела. Того, кто больше не может притворяться сильным.

И в этом взгляде Гор'тах прочитал всё, что она не говорила.

«Я здесь чужая».

«Я отрезана от всего, что люблю».

«Я ничего не контролирую».

«Я боюсь».

Осознание ударило его, как таран. Не просто ударило. Пробило насквозь, оставив зияющую дыру где-то под рёбрами.

Она боялась. Всё это время она боялась. Гордость, презрение, молчание. Всё это было не высокомерием, а бронёй. Бронёй, которая только что рассыпалась в прах, и под ней оказалась не воительница, не богиня, не легендарный дух леса, а просто насмерть перепуганная девушка.

Девушка, которую он запер в каменной клетке.

Девушка, которая ждала от него удара каждую секунду своего плена.

Девушка, для которой он был не загадочным покровителем, а чудовищем.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать, и закрыл. Слова были бесполезны. Любые слова сейчас были бы ложью или оправданием, а он не хотел лгать. Не ей.

Он просто стоял и смотрел. На её дрожащие плечи. На её босые ноги, поджатые под себя. На угольную карту звёздного неба, которую она чертила на полу. И которую он, войдя без стука, даже не заметил.

Прошла минута. Может быть, две.

А потом он сделал единственное, что казалось правильным. Он отступил на шаг.

Медленно, очень медленно, как отступают от раненого зверя. Не поворачиваясь спиной, не делая резких движений. Его лицо было бледным, насколько могло быть бледным лицо орка. Губы сжаты в тонкую линию. Золотые глаза, обычно горящие огнём, потухли.

Он вышел в коридор и закрыл за собой дверь. Не хлопнул. Не лязгнул засовом с вызовом. Просто закрыл мягко, почти беззвучно.

И только в коридоре, когда стражники вытянулись перед ним, он дал волю чувствам.

Кулак врезался в каменную стену. Раз. Другой. Третий. Костяшки хрустнули, кожа лопнула, кровь брызнула на серый камень. Стражники отшатнулись. Кто-то охнул. Гор'тах не замечал их. Он бил стену, и каждый удар был немым вопросом, на который у него не было ответа.

Почему? Почему она так боялась? Почему он не заметил этого раньше? Почему он думал, что цветы и книги могут заменить свободу? Почему он вообще решил, что имеет право держать её здесь?

Стена крошилась под его кулаками. Каменная крошка смешивалась с кровью. Руки горели, но эта боль была ничем по сравнению с той, что разрывала грудь.

Он остановился, только когда понял, что пальцы больше не слушаются. Прислонился лбом к холодной стене, которую только что крушил, и закрыл глаза.

— Повелитель… — неуверенно начал один из стражников.

— Уйди, — прошептал Гор'тах. И потом, громче, с рычанием: — Уйдите все!

Шаги стихли. Он остался один в тёмном коридоре, с разбитыми руками и грудой камней под ногами.

Она забилась в угол. Как зверёк. Как пойманная птица, которая бьётся о прутья клетки. Она боялась его настолько, что забыла о своей гордости, о своём молчании, о своей маске. Всё, что он принимал за презрение, было страхом. Всё, что он считал вызовом, было попыткой сохранить себя.

А он, слепой дурак, думал, что завоёвывает её. Что его подарки, его книги, его цветы что-то меняют. Что она начала ему доверять.