Я сажусь на кровати, стараясь не разбудить Гарри. Мои глаза горят от слёз, которые заливали их всего несколько часов назад, и я устало тру их.

— Теперь я и в реальной жизни тебя вижу. Разве моих снов недостаточно для пыток?

Он молчит.

Тишина растягивается между нами. Единственный звук — капающая вода и редкий выдох Гарри.

Вопрос мучит меня, и с каждой секундой слова с трудом удерживаются в горле.

— Тебе стыдно за меня? — спрашиваю я, чувствуя тяжесть его ответа сильнее, чем когда-либо.

Он медленно наклоняет голову.

Сейчас самое время для его жёсткого осуждения. Я представляю, что сегодня оно будет особенно агрессивным из-за моих противоречивых эмоций. Но он не говорит. Он вообще ничего не говорит.

— Ну? — настаиваю я.

Я жду его ответа… но он не приходит.

Реальность обрушивается на меня в тишине, и затылок покалывает от осознания.

Мне не нужно его одобрение. Никогда не было нужно. Он всего лишь плод моего воображения. Тот, кто напоминает мне о важности здравомыслия. Спасительная благодать, если хотите.

Я эгоистично впускала его слова в себя днями, неделями. Даже когда не спала. Я бессознательно принимала тот факт, что я плохой человек. Я не актив для «Круга», как бы я ни пыталась это отрицать. Я далека от этого.

— Мне не нужно, чтобы ты говорил это снова, — говорю я, произнося это вслух, чтобы сделать слова правдой. — Тебе стыдно за меня. Я поняла. Эти слова достаточно больно ударили.

Он всё ещё молчит.

Моя потребность в одобрении требовала его мнения и выводила его на передний план моего сознания. Но я больше не жажду искупления.

Капля падает с потолка, и я вытираю её.

Но у меня всё ещё есть роль, которую нужно выполнить — то, что может изменить мою судьбу.

— Спасибо, — говорю я ему. — Спасибо, что вернул меня.

Мягкий предмет ударяет меня по голове, и я стону, зарываясь головой глубже в колючую подушку.

— Ещё пять минут…

— Вставай.

Мой блаженный сон уступает место вонючему подземелью, и мои глаза распахиваются, когда я вспоминаю, где нахожусь. Опершись на локти, я вижу Гарри, стоящего в другом конце комнаты с недовольным видом. Я тру глаза о плечи, чтобы прояснить зрение. Они болят от этого движения. Свесив ноги с кровати, я потягиваюсь и вздыхаю от удовольствия.

— Нет времени для йоги, принцесса, — говорит Гарри.

Мои глаза готовы выскочить из орбит, когда он легко открывает решётку. Я вскакиваю на ноги и подбегаю к прутьям, с опаской глядя на ступени к свободе.

— Это может быть ловушка, — говорю я.

— Неужели это может быть хуже, чем быть запертым здесь с тобой? — Направляясь к первой ступени, он говорит: — Пошли…

Я хватаю его за пиджак.

— Подожди!

Он поворачивается ко мне.

— Ты не хочешь выбраться отсюда?

— Ээ… да… я просто…

Он приподнимает бровь.

Я отгоняю блуждающую мысль, делая выдох.

— Пошли.

Я настороже, когда Гарри ведёт меня вверх по лестнице и по коридору. Нас не могли выпустить так просто. Эти хитрые итальянцы не делают ничего наполовину, поэтому единственное разумное объяснение — что электричество отключилось ночью.

Они не должны — и не стали бы — выпускать нас так рано.

Особняк тих и безжизненен этим утром. Если бы не горничные, я бы ожидала увидеть множество пустых бокалов из-под шампанского и бутылок из-под пива на полу. Но, конечно, здесь идеально чисто.

Держась ближе к стенам, мы с Гарри следим за любым движением. Но в доме зловещая тишина.

Когда мы добираемся до первого этажа, он кивает в сторону одной из свободных спален.

— Сюда.

Большие балконные окна приоткрыты, открывая короткую платформу. Свет проникает внутрь, украшая старомодную комнату солнечными пятнами. В центре стоит кровать с балдахином, комната оформлена в жёлто-золотых тонах.

Мы с Гарри подходим к открытому окну, и он тянет его на себя, оставляя достаточно места, чтобы проскользнуть в щель между внутренней и внешней сторонами. Чёрная труба спускается по кирпичной стене, начинаясь от крыши и уходя к земле. Если мы как-то прикрепимся к ней и используем её как опору, это будет идеальный путь к отступлению.

— Выходите с поднятыми руками! — раздаётся голос за дверью спальни. — Мы знаем, что вы там.

Вот оно.

Гарри ступает на внешний подоконник, раскинув руки для равновесия, спеша уйти невредимым.

Я чувствую, как подкрадывается тревога.

Это должно пройти гладко.

И хотя я хотела бы признать, что в моём возрастающем страхе я надеюсь, что он не упадёт со стены и не разобьётся насмерть, дело не в этом.

Гарри разводит ноги на выступе, сохраняя равновесие на носках.

Ещё чуть-чуть…

Он хватается за трубу ладонью.

— Хорошо. Хватайся за меня… — Гарри начинает поворачиваться.

Сейчас!

Я достаю из кармана наручники, защёлкивая один на его запястье, а другой — на трубе. Обхватив его тело, я нажимаю на экстренную кнопку, спрятанную во внутреннем кармане его пиджака.

Завораживающе наблюдать, как последствия твоих собственных действий разворачиваются прямо перед твоими глазами. В данном случае первая реакция Гарри — замешательство.

Я улыбаюсь.

— У тебя меньше трёх минут.

Экстренный сигнал предупредит машину о его скором прибытии. У него будет меньше трёх минут, чтобы добраться до машины, прежде чем они заподозрят неладное и ворвутся в здание с оружием и взрывчаткой.

Спуск по зданию займёт как минимум минуту.

И как бы зол он ни был на моё решение, он не настолько глуп, чтобы позволить им ворваться сюда с оружием. Мы бы не продержались и двух секунд против итальянцев.

Поверьте мне, я знаю их арсенал.

— Что ты делаешь? — спрашивает Гарри, его голос дрожит.

— Мне не составило труда отстегнуть наручники от этой паршивой кровати. — Я касаюсь головы. — Моя верная шпилька никогда не подводит.

— Джиджи! — кричит он, его лицо искажается от гнева.

— Я не могу пойти с тобой.

— Что? Почему, чёрт возьми?

Он вот-вот узнает, что я скрывала секрет. Если не сейчас, то очень скоро. Как лицемерно с моей стороны. И это не просто маленькая ложь во спасение.

Людям действительно не стоило ошибаться, недооценивая меня.

— Ты теряешь время, — говорю я.

Гарри должен уйти сейчас. Если я буду стоять здесь слишком долго, я рискну позволить ему убедить меня развернуться и побежать с ним. Я пытаюсь быть храброй. Стараюсь не представлять предательство, которое должно сидеть в его груди.

Я не знаю, когда я наконец сдалась своим чувствам к нему. Возможно, поцелуй подсластил сделку, или, возможно, это было то, как побеждённо он звучал после.

Я поворачиваюсь к нему спиной и направляюсь к двери. Снаружи начинается суматоха, заставляя меня крикнуть:

— Я выхожу. Не стреляйте!

Грудь Гарри содрогается от отчаяния освободиться, разочарование душит его, когда моя рука зависает над ручкой.

— Не будь героиней! — кричит он.

— Поверь мне, я не героиня.

Он яростно бьёт по наручникам, наконец сдаваясь в поражении.

— Вернись! Хочешь встретиться с ними лицом? Хорошо. Мы сделаем это вместе. — Его голос срывается. — Пожалуйста.

Его отчаяние почти пробивает мою броню, соблазняя меня обернуться.

Почти.

— Вместе, — говорю я, сосредоточившись на двери, — закончилось давно.

Ярость пожирает каждую часть меня, пока я не чувствую, как она обжигает мою кожу. Когда я доберусь до источника моего существования, я сожму свои руки вокруг её хорошенькой маленькой шеи. Она не ожидает, что я буду настолько глуп, чтобы ворваться за ней — так что именно это я и сделаю.

Приземлившись на землю, я приказываю машине отхода стоять на месте и ждать на боковых улочках, пока я заберу груз. Я слишком зол, чтобы даже думать о надёжном плане, поэтому я врываюсь на ступени особняка, будто владею этим местом, бросаю пиджак на землю и закатываю рукава рубашки до локтей, готовясь к делу. Но, как ни странно, кроме двух человек, охранявших вход в здание (чьи глотки я перерезал, врываясь), вокруг никого нет.