Можно было бы подумать, что к этому времени я уже определилась с жизнью, но вот я — застрявшая на бесперспективной работе, последнее, чем я хотела заниматься в двадцать четыре года. Я всё ещё жду своего большого шанса. Ничто не вызывает у меня большего интереса, чем страх, но что мне написать в резюме? «Любительница острых ощущений»? Они подумают, что я какая-то скалолазка, а это точно не тот адреналин, который мне нужен.

Я хочу сказать, что… в моей жизни нет цели. Какое-то время я думала, что моё призвание — криминалистика. Бог знает, я провела больше времени в окружении сотрудников лондонской полиции, чем кто-либо другой. Я практически на «ты» с ними, но не из-за мелких преступлений. Это было дело рук Джека. Он всегда был непослушным ребёнком. С тех пор как он умер, время будто замедлилось. Последние четыре года тянулись для меня как никогда. Люди говорят, что время — лучшее лекарство, но я считаю, что это чёртова чушь.

Что мешает мне полностью пережить горе, так это то, что его смерть была настолько подозрительной, что у меня от этого зубы сводит. У меня есть это мучительное чувство, что кто-то скрывает мрачные секреты. Вы хотите сказать, что произошло смертельное столкновение и не было очевидцев? Да, конечно.

Мои родители жалуются, что я цепляюсь за прошлое, но как можно цепляться за прошлое, когда ты даже не знаешь, похоронила ли ты правильного человека. Я не говорю, что мои родители что-то от меня скрывают… но и не говорю, что это не так.

Мысль о Джеке заставляет меня вздохнуть и прижать куртку к груди, когда я подхожу к вокзалу. Не знаю, делаю ли я это, чтобы укрыться от прохладного лондонского холода или чтобы подготовиться к встрече с родителями. Общий календарь Google предупредил меня о «семейном собрании» сегодня вечером, любезно организованном моей матерью. Чаепитие, без сомнения, будет сопровождаться косыми взглядами и неловкими разговорами.

Мне нужно съехать, но есть две проблемы. Первая: как только меня ничего не будет удерживать в этом доме, мои родители сделают всё, чтобы так и осталось. Они отталкивают меня с возрастом, и я буду проклята, если позволю им выгнать меня, пока не добьюсь справедливости для своего брата. Вторая — и, возможно, самая важная — причина… У меня нет денег. Конечно, мои родители могли бы легко одолжить мне их — и поверьте, они предлагали много раз — но это не мои деньги. Я их не зарабатывала. Но подработка в универмаге не позволяет покрыть лондонские цены…

Чёрт возьми.

Ярко-жёлтая предупредительная лента преграждает мне путь к станции метро. От этого зрелища у меня волосы на руках встают дыбом, а по спине бежит дрожь. Небольшая толпа собралась вокруг разбитой витрины магазина. Красные и синие огни полицейских машин мерцают на фоне осколков стекла, усыпавших тротуар.

Словно в последнее время опасность не может обойти меня стороной. Как это чертовски предсказуемо.

Зевакам громко приказывают проходить мимо, так как они мешают работе на месте преступления.

— Эти чёртовы банды, — бормочет какой-то любопытный прохожий. — Им должно быть стыдно.

— Откуда ты знаешь, что это банда? — спрашивает другой.

— Это не работа для одного человека, — говорит один мужчина. — В наши дни уровень преступности выходит из-под контроля.

— Я слышал, на прошлой неделе они ограбили тот шикарный ювелирный магазин. Похоже, вычистили его дочиста…

Я опускаю голову и прохожу мимо входа на станцию, который теперь блокирует толпа.

Когда мне наконец удаётся сесть на поезд в другом месте, я добираюсь до отдельно стоящего краснокирпичного дома — места, где хранится столько боли и где я, к своему несчастью, живу. Вся дорога занимает чуть меньше часа.

Внезапно спать на неудобном матрасе Грега кажется в десять раз привлекательнее.

Когда я вхожу в парадную дверь и поворачиваю за угол, моя мать стоит неподвижно, и я замираю на месте. Я сразу узнаю себя в её глазах — и каждый раз леденею, будто смотрю в собственное отражение. Густые каштановые волосы. Глубокие карие глаза. Оливковая кожа. Мы с Джеком всегда были её точными копиями.

— Помоги накрыть на стол, — говорит она. — Через десять минут я буду подавать чай.

Посуда уже расставлена на обеденном столе, когда я кладу столовые приборы и салфетки. Мой отец сидит на своём обычном месте, очки на носу, и читает утреннюю газету. Проходя мимо, я замечаю первую страницу The Telegraph.

— Как прошла работа?

Не отрывая глаз от газеты, я бормочу:

— Мм?

— Как прошла работа, Джиджи?

— О. — Я сдерживаю смех и отрываю взгляд. — Как всегда.

— Есть какие-нибудь новости о повышении?

— Пока нет. — Я скрежещу зубами.

Отец поднимает глаза от газеты, замечает моё присутствие, а затем возвращается к чтению.

Положив вилку, я спрашиваю:

— Как прошёл Париж?

— Спроси у мамы.

Это мой первый вечер дома после ограбления. Чёрт, я впервые вижу своих родителей после инцидента, а они сразу начинают говорить о работе. Я зажмуриваюсь, вдавливая ладони в стол, чтобы выпустить пар.

— Джиджи, — вздыхает мама, принося горячее, — ты не закончила накрывать на стол.

— Да, прости.

Когда мы садимся за стол, в воздухе витает напряжение. Каждый звук столовых приборов, ударяющихся о фарфоровые тарелки, подрывает моё решение сохранять спокойствие.

— Париж был чудесен, — говорит мама. — Разве не было просто потрясающе, дорогой? Мы видели Эйфелеву башню, знаешь ли. Я видела её много раз, но весной она выглядит гораздо лучше.

Я киваю, не слушая, но она всё равно продолжает рассказывать мне о чёртовой Франции.

— В парижской весне есть что-то, что я просто обожаю.

— Жаль, что поездка вышла такой короткой, — говорю я.

— Да. — Её губы сжимаются. — Очень жаль.

— Я в порядке, кстати… спасибо, что спросила.

Над столом повисает тишина, пока мы продолжаем есть, но то, как мама сжимает столовые приборы, показывает истинные эмоции за её фальшивой улыбкой.

Решив проверить почву, я говорю:

— Я думаю, тот, кто вломился в дом, знал Джека.

Лицо матери бледнеет, а дрожащие руки выдают её: словно она увидела привидение.

— Почему ты думаешь о чём-то таком нелепом?

Я горько смеюсь.

— Он был в его комнате…Он не тронул весь дом. Не было никаких следов взлома. Зачем ещё ему туда заходить?

Она берёт себя в руки, выпрямляет плечи и говорит:

— Ты опять со своими теориями, дорогая. Ты увлекаешься. Его не было в комнате Джека…

— Он был! Я видела его.

Огонь в её глазах угасает, когда она восстанавливает самообладание, натягивая на лицо привычную маску. Мой взгляд скользит к папе, который беззаботно копается в тарелке.

Мама сжимает челюсти.

— Ты рассказала этим… незнакомцам, что видела?

— Ты имеешь в виду полицию?

Она отмахивается рукой.

— Как бы они ни назывались.

Я тыкаю вилкой в кусочек брокколи.

— Нет, не рассказала.

— Ну, тогда… — Она смотрит на моего отца. — Злоумышленник не мог быть там, где ты думала. Не так ли, Уильям?

— Клянусь…

— Хватит, Джиджи. — Она потирает виски большим и указательным пальцами. — Я чувствую, у меня начинается мигрень.

Я зажмуриваюсь, пытаясь сохранить самообладание.

— Но…

— Я сказала, хватит.

— Ты не можешь продолжать вести себя так, будто его не существует. — Я снова открываю глаза. — Нам нужно поговорить об этом. Я правда думаю, что что-то плохое…

— ХВАТИТ!

Я бросаю столовые приборы на тарелку. Папа продолжает пить чай, не обращая внимания на вспышку эмоций, а мама замирает, словно встретилась взглядом с Медузой и превратилась в камень.