В ожидании напарницы я нервно смотрю на часы и постукиваю пальцами по рулю, скрежеща зубами от нервного тика.

Где она, чёрт возьми?

Как по команде, открывается пассажирская дверь. Я смотрю вперёд, пока она занимают переднее сиденье. Сделав тяжёлый выдох, откидывают голову на подголовник.

— Долго же ты.

Поппи фыркает и поворачивается ко мне, её голубые глаза впиваются мне в висок.

— Я здесь, нет? — спрашивает она. Окинув взглядом мой наряд, она горько смеётся. — Похоже, ты был довольно занят.

Заведя двигатель, я поворачиваюсь к ней. — Я не знаю, о чём ты говоришь.

— Твой ремень, Сент-Джеймс. Твой блядский ремень расстёгнут.

В панике я бросаю взгляд на свои брюки, а она хохочет, опуская солнцезащитный козырёк, чтобы проверить помаду.

Поппи поджимает губы и говорит:

— Я дразнила тебя. Но ты только что выдал себя этой маленькой оплошностью.

Рычание вибрирует в моей груди, когда я отъезжаю от обочины.

— Почему ты никогда не говорила мне, что помолвлена?

Она поворачивается ко мне, задумавшись.

— А?

— Почему ты никогда не упоминала об этом? Это довольно важное событие.

— Это не так. — Она пожимает плечами. — Я не планирую доводить это до конца. Я просто здесь ради денег.

Каковы, блять, шансы, что мы с Поппи работаем так близко, как союзники?

Ответ: ничтожные.

Я намеревался держать свою информацию о поисках торговли людьми в секрете… пока однажды, когда я отправился на поиски новой зацепки, кто-то не подкрался сзади, застав меня врасплох. И я чуть не перерезал горло Поппи. Оказалось, она тоже шла по следу, так как тоже подозревала, что в ближайшем окружении Ричарда происходит что-то садистское.

В те месяцы, когда Джиджи теряла себя, я загнал себя в могилу, бремя необходимости спасти её ментально, пока я физически вытаскивал этих девушек из рук отвратительных, мерзких бизнесменов, почти утопив меня. Если Ричард или его приспешники заметят мои действия, меня ждёт смертный приговор. Поппи тоже знала о рисках, но она утверждала, что ей больше не для чего жить. Она скорее умрёт на передовой, чем откажется помочь.

Её отец умирает. Грёбаный рак. Он прикован к постели, прошёл несколько курсов химиотерапии. Врачи подтвердили, что это в конце концов убьёт его. Зная, что его дни сочтены, он теперь проводит время, глядя в окно на английскую сельскую местность. Поппи чувствует себя перед ним в долгу.

По крайней мере, это чувство у нас общее.

Это почти заставило меня почувствовать к ней жалость.

Почти.

Я всё ещё крайне осторожен в доверии к ней.

Я еду по автостраде в тишине, радио играет ночную клубную музыку. Мы нашли зацепку к кольцу за городом, и моя машина сейчас поглощает расстояние до места, которое вот-вот станет бойней.

— Кто эта несчастная девушка? — спрашивает Поппи, возвращая меня в настоящее. — Пожалуйста, не говори, что это та, о ком я думаю.

Я напрягаюсь на сиденье, мои руки сжимаются на руле.

— Как ты…?

— Я не грёбаная идиотка. Я знаю, что вы с Томас трахаетесь с тех пор, как я стала вашим инструктором в «Пиксиз».

— Господи. — Я стону, проводя рукой по лицу в раздражении. Моя ладонь задерживается на нижней части лица, и я крепко сжимаю подбородок, пытаясь прояснить мысли.

— Но чтобы думать, что ты всё ещё трахаешься с ней…

Я резко поворачиваюсь к ней, и она тихо свистит, качая головой.

— Это не та, с кем я хочу связываться…

— Давай проясним кое-что, — говорю я ей. — Мы с тобой не друзья. Это не грёбаное командообразование. Мы просто выполняем работу, а затем расходимся. Поняла?

Она откидывается на сиденье, скрещивая руки на груди в знак протеста.

Моё самообладание начинает ослабевать по мере приближения, и к тому времени, как я выключаю фары и шины хрустят по гравию, мои нервы в клочья. Я всегда утверждал, что пролитие крови успокаивает мою ярость, но когда я не знаю, с чем мне предстоит столкнуться, эта мысль заставляет меня чувствовать себя смертоносным.

Никто не причинит вреда женщине под моим присмотром… кроме Поппи, конечно.

Мы всё ещё работаем над тем, чтобы быть цивилизованными.

Я останавливаю G-Wagon и затягиваю ручник, когда мы стоим рядом с тёмным домиком, освещённым лишь тусклым светом на крыльце. Когда я вынимаю кинжалы, Поппи собирает свои рыжие волосы в пучок на макушке.

Она тянется на заднее сиденье, хватает свою бейсбольную биту и перекидывает её между ладонями.

— Давай уложим их, Сент-Джеймс.

Мои ладони неистово дрожат, когда я пытаюсь зажечь зажигалку о сигарету. Пламя гаснет, и я пытаюсь снова с ещё большей решимостью, пытаясь собраться с мыслями хотя бы на долю секунды. Когда мне наконец удаётся поймать огонь, я делаю глубокую затяжку, жаждая никотина в лёгких.

Поднося два пальца к губам, чтобы затянуться, я чувствую горький привкус крови. Она покрывает всё моё тело, капает с ладоней, покрывает лицо и даже пачкает грудь.

Распахнув дверцу машины, я откидываюсь на кожаном сиденье и наслаждаюсь моментом спокойствия, остатки моего рассудка грозят треснуть, когда кадры преступления прокручиваются в моей голове.

Мои кулаки сжимаются, ладони покрыты волдырями от того, как крепко я сжимал лезвие и вонзал его в череп ублюдка.

И в его щёку.

И в его челюсть.

Даже выколол ему глаза.

Дверца открывается, и Поппи садится на сиденье. Я выпускаю дым, скопившийся в лёгких, и смотрю на неё краем глаза, замечая, что её рыжие волосы теперь смешались с кровью наших жертв.

— Куда вы меня везёте? — спрашивает мягкий, нежный голос с заднего сиденья.

Я тренировался всю свою жизнь, чтобы сохранять самообладание, но оно лопнуло к чертям, когда я увидел ту девушку-подростка, которую держали в заложниках.

Мы с Поппи стали оружием массового поражения, избивая этих ублюдков до полусмерти. А затем я размозжил их грёбаные черепа в кровавую кашу, чтобы они точно усвоили урок.

Семнадцатилетняя девушка переоделась в свежую одежду, которую мы привезли с собой. Ту самую одежду, которую я храню дома для таких случаев. Её волосы заплетены в косу, руки дрожат, когда она сжимает ткань.

— Домой, — говорит Поппи, задыхаясь. Её глаза встречаются с моими, но она обращается к девушке на заднем сиденье. — Мы везём тебя домой.

Гарри — вечно меняющаяся загадка, и у меня есть подозрения, что он что-то затевает.

Наши славные дни в «Пиксиз» давно позади. Хотя я думала, что Ричарду нравилось это мучение, наша ненависть друг к другу была очевидна на сцене. Кроме того, Гарри, кажется, ввязан во что-то гораздо более серьёзное, чем «Круг», и у меня никогда не хватает духу спросить. Мои дни ограничены совещаниями о предстоящих ограблениях и гала-вечерами, общением с бизнесменами и волдырями на ногах от дешёвых туфель.

Прошло несколько дней после убийства потомков наркоимперии, и меня наконец вызвали в кабинет. Я вхожу, чувствуя на себе пристальный взгляд Ричарда.

— Джиджи, — вздыхает он с раздражением, потирая виски, когда я сажусь напротив его стола. — Что это за слухи о том, что ты слишком часто нажимаешь на курок?

— Они преувеличивают.

Его челюсть сжимается.

Последние несколько месяцев были испытанием для наших профессиональных отношений, и моя борьба за место на пьедестале ускорила моё стремительное падение в безумие. Моя слепая жажда власти движет мной превыше всего, и я не терплю, когда меня недооценивают.

Я приподнимаю бровь, приглашая Ричарда высказаться. — Что-то не так?

Хотя в моей работе многое изменилось, возможно, самое заметное изменение — это то, что я поставила Ричарда на место. Я всё ещё подчиняюсь ему, конечно. Но когда его нет рядом, я беру на себя руководящую роль.

Ноздри Ричарда раздуваются, он сдерживается, но я вижу его истинные эмоции по тому, как его пальцы белеют на столе.