Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста.

Именно так.

— Ты сделаешь так, как я скажу, — говорит он. — И ты не остановишься.

Мои бёдра вибрируют под давлением, я чувствую, как напряжение в животе распространяется на грудь, когда всё моё тело готовится к неизбежному падению.

Запрокинув голову, мой череп упирается в руку Гарри, и моя челюсть отвисает в беззвучном крике, когда я достигаю пика удовольствия. Его глаза впитывают выражение моего лица, его губы приоткрываются, будто он физически чувствует моё блаженство. Он обхватывает рукой мою талию, скрывая этот момент в уединении нашего кокона.

Но он не останавливается.

— Ты кончишь снова.

Я качаю головой.

Гарри усмехается, забавляясь.

Он вводит третий палец, вонзая его сильнее и без сожаления. Когда он загибает пальцы вверх, моя рука сжимает его запястье.

Слишком много — блять, слишком много.

Моё тело содрогается от последствий, ноги подкашиваются, но мой живот сжимается с намерением догнать новую порцию невообразимого удовольствия, когда приближается следующий оргазм.

— Г-Гарри!

Он рычит в ответ на звук своего имени, зажимая мне рот ладонью, чтобы заглушить стон, но даже его ладонь с трудом сдерживает звук. Я трусь и кончаю на его пальцы, заливая его руку, пока он продолжает доводить моё тело до оргазма.

Я продолжаю кончать с каждым его толчком внутри меня, чувствуя нарастающий адреналин, который не желает прекращаться. Вибрируя, словно под воздействием сильного наркотика, я борюсь с собой, чтобы поймать губы Гарри и выпить из них жизнь, как он только что сделал со мной.

Но это не мы.

Мы не целуемся.

И мы уж точно не доставляем друг другу удовольствие.

Что я наделала?

Наступило утро первого испытания Джиджи, и я провёл вчерашний день, доводя её до оргазма, вместо того чтобы учить последним техникам — как последний мудак. Поэтому сейчас 5 утра, и я на стрельбище, отрабатываю прицельность с огнестрелом. Наушники валяются у ног, пронзительный звон почти режет слух, но это приятное отвлечение от моих плохих решений.

Я не знаю, почему моё любимое средство для снятия стресса — это насилие.

Заметил, что кто-то трогает мою женщину? Приходится проливать кровь и пытать человека.

Довёл эту женщину до изнеможения множественными оргазмами? Стреляю пулями по манекену.

Что ещё больше беспокоит — моя злость ничуть не уменьшила моего мастерства. Я расстрелял всю обойму с идеальной точностью прямо в сердце мишени, будто это поможет унять боль в моём. Господи, как жалко.

Я продолжаю нажимать на курок, даже когда он уже пуст, одинокий ствол дребезжит с каждым выстрелом, пока я не бросаю его к ногам, не в силах больше выносить это. Полагаю, моё раздражение во многом связано с одной пятифутовой брюнеткой, которая должна быть за милю отсюда, а не гнаться за возможностью стать преступницей, как на грёбаном спринте.

Её крики после того, как я заклеймил её кожу кочергой, отравляют мои сны. Этого должно было быть достаточно, чтобы укрепить мою решимость держать её подальше, но я гребаный эгоист, и я хотел держать её рядом. Если она отказывается уходить, у меня нет выбора, кроме как держать её близко. Но всё это случилось слишком быстро.

Волосы у меня на затылке встают дыбом, когда дверь стрельбища открывается. В это время здесь никого не должно быть. Сегодня нет ограблений, для которых нужна дополнительная тренировка.

Присев, я нерешительно поднимаю оружие в качестве защиты, хотя в нём нет патронов. Когда Ричард поворачивает за угол, я хмурюсь ещё сильнее. Тем не менее, я выпрямляю плечи в знак приветствия.

— Рич… Босс, что вы здесь делаете?

Если он заметил мою оплошность, он не подаёт вида.

— Пожалуйста, не говори мне, что ты собирался в меня стрелять, Сент-Джеймс.

— Думаю, я умру, прежде чем даже попытаюсь убить вас, сэр.

Он усмехается, но мы оба понимаем правду в этих словах. Я бы не вышел из этой комнаты живым, если бы попытался убить Ричарда… как бы сильно я, блять, этого ни хотел.

— Не похоже на тебя — быть на стрельбище так рано утром, — говорит он, и я скрежещу зубами в ожидании того, что он скажет дальше. — Что-то на уме…?

Бесполезно ему врать. Одна из его худших черт — способность чуять лжеца за милю.

Тщательно подбирая слова, я говорю:

— Думаю, мы оба знаем, почему я здесь.

Он кивает.

— Предполагаю, это как-то связано с чьим-то посвящением сегодня.

— Подозреваю, что она будет драться с Грин.

Он приподнимает бровь.

— Ты сказал ей?

Я качаю головой.

Я связан клятвой молчания — он знает.

Ричард делает несколько шагов ко мне, и мои руки начинают дрожать от усилия, которое требуется, чтобы не врезать ему по лицу.

Он оставляет мучительную паузу, прежде чем сказать:

— Если между тобой и девушкой Томас будет что-то неподобающее, я узнаю.

Я сдерживаю себя, чтобы не скрежетать зубами, опасаясь, что он услышит.

— Что-то подсказывает мне, что мы говорим не о посвящении.

Он усмехается, обнажая зубы, но мне трудно уловить эмоцию.

— Не подведи меня, Сент-Джеймс.

И затем он уходит.

Спустя несколько часов я стою на краю ринга, скрестив руки на груди. Энди стоит рядом, бормоча чушь о каком-то парне с хорошим правым хуком. Согласно справочнику/кодексу/как, блять, это называется — тому, который мы получаем, когда нас принимают в «Круг», — рекрутам разрешено вызывать друг друга для выяснения разногласий. Самые самоуверенные используют такие события, чтобы публично продемонстрировать свою ненависть друг к другу.

Тот парень с хорошим ударом отправляет своего противника в нокаут, и толпа взрывается хаосом. Рефери начинает обратный отсчёт с десяти, но очевидно, что после такого удара никто не встанет. Поппи стоит у ринга, подпрыгивая на носочках в ожидании. Тем временем Джиджи в своей раздевалке. Я простоял у её двери почти час, раздумывая, идти ли к ней, но я чёртов дурак и решил не идти. Как только ручка повернулась, я бросился в другую сторону и опустил голову.

Боксёрский ринг не квадратный, как в обычных видах спорта, — он круглый, в знак уважения к корням этих людей. Всё это, блять, продажно, но я не могу отрицать, что когда-то был заинтригован и тоже попался на это дерьмо.

Идея драться, чтобы проверить, достоин ли ты кандидат, — жестокая, но я предпочёл бы этот вариант тому, чтобы Джиджи раздевалась догола в «Пиксиз» или убивала человека, как меня заставили.

Прежде чем я успеваю опомниться, Энди касается моего плеча, когда Поппи ныряет под канаты и выходит на ринг, ожидая противника.

— На кого ставишь?

— Отъебись, — говорю я.

— Не удивлюсь, если Поппи подложила что-то запрещённое в перчатки, — говорит Оливер, подходя ко мне.

Он мне нравится, но двое людей по обе стороны от меня действуют мне на нервы, создавая впечатление, что на меня смотрят со всех сторон. Я ещё не видел, где прячется Ричард, но я будто чувствую его преследующий взгляд за милю.

Джиджи ныряет под канаты и выходит на ринг. Даже не осознавая этого, моя правая нога начинает подпрыгивать, будто я нервный. Она маленькая, особенно по сравнению с Поппи, но я не сомневаюсь, что с достаточной тренировкой она стала бы чертовым воином. Но достаточно ли мы тренировались? Я сильно сомневаюсь.

Её глаза не находят моих, но я предполагаю, что они сказали бы мне, что она тоже нервничает. Не нужно быть гением, чтобы понять, что когда толпа людей наблюдает за тем, как тебя могут вырубить, это стрессово.

— Чувак, прекрати, — говорит Энди, имея в виду моё дрожащее тело.

Моё сердце бьётся так громко, что я уверен: если кто-то подойдёт ближе, он услышит это. Будто рыжая уже почувствовала это, Поппи поворачивается ко мне и демонстрирует свою фирменную усмешку.