Последствия ссоры с родителями мешают мне заснуть. Я безжалостно уставилась в потолок с кровати Грега, впиваясь глазами в потрескавшуюся краску.

Сегодня ночью я пролежала так хотя бы пару часов, прежде чем выскользнула из-под простыней и бесшумно вышла из комнаты. На лестнице я споткнулась, почувствовав присутствие кого-то невероятно устрашающего, но… странно успокаивающего.

Мои босые ноги тихо ступают по последним ступенькам, и тут мой взгляд сталкивается со взглядом Гарри. Он отодвинул деревянный стул от обеденного стола и сидит на нем, положив предплечья на бедра.

Между нами царит тишина — за исключением глухого гудения холодильника и капель, падающих в раковину из неисправного крана. Его взгляд ошеломляет, настолько интенсивен, что я не замечаю полосу крови, стекающую с верхней части его груди на живот. Мои глаза осмеливаются скользнуть по его обнаженному торсу, впитывая это сокрушительное зрелище.

Хотя часть меня хочет помочь, всё сильнее крепнет ощущение, что меня снова отвергнут. И я не уверена, сколько ещё отказов от Гарри смогу вынести. Каждый из них подталкивает меня всё ближе к краю, и я боюсь, что вот-вот сорвусь в свободное падение.

Вместо этого я иду к раковине, достаю аптечку и без единого вопроса протягиваю ему коробку.

— Спасибо, — говорит он тихим голосом.

По моей руке пробегает электрический разряд там, где его кожа касается моей, и я изо всех сил стараюсь это игнорировать. Его длинные пальцы неловко перебирают содержимое коробки, но очевидно, что он понятия не имеет, что делать.

Черт возьми.

Борясь со всеми моральными принципами, я решаю, что это станет огромным испытанием для моего характера, и молюсь, чтобы сохранить самообладание. Подойдя к раковине, я наполняю миску теплой водой и ставлю ее на стол рядом с креслом, в котором он сидит.

— Садись, — говорю я ему.

Он широко раздвигает ноги, приглашая меня войти. — Да, мэм.

Я подхожу ближе и закрываю его ноги ногой, ударив его внутренней стороной колена. Хотя мне очень хотелось бы прижаться к его теплу, я не позволяю себе попасть в эту ловушку. Не после того, как он отверг мои ухаживания в последнюю ночь, когда я его видела.

Забрав коробку из его рук, я ставлю ее на стол и окунаю полотенце в теплую жидкость. Выжимая лишнюю воду, смотрю на рану, прорезавшую его грудь. Из-за крови, окружающей рану, трудно оценить степень повреждения.

— Как это случилось? — спрашиваю я, прижимая ткань к его коже.

— На работе, — отвечает он, не задумываясь.

Я не дура. Я знаю, что фотобизнес — это лишь прикрытие для чего-то гораздо мрачного.

— Хочешь знать, что забавно? — спрашиваю я, отдергивая полотенце, наклоняясь, чтобы снова окунуть ее в воду и промыть.

— Думаю, ты все равно мне это расскажешь.

Резкость его тона заставляет меня нахмуриться. Чисто из злости я возвращаю полотенце на его грудь и прижимаю ее прямо к ране, заставляя его зашипеть.

— Я и не знала, что профессия фотографа может быть такой опасной.

— Что бы ты ни собиралась делать — не делай этого. — Он не отрывает от меня взгляда, его зеленые глаза словно ловушка, не дающая мне заглянуть вглубь.

Я вздрагиваю, почувствовав, как его большой палец нежно скользит по моему бедру. Не осознавая, что я погрузилась в его объятия, мои ноги теперь удобно упираются между его раздвинутыми. С каждым прикосновением его большого пальца по моим ногам бегут мурашки, украшая мою кожу. Сжимая полотенце до белизны костяшек, чтобы сдержать свои эмоции, я игнорирую тепло его тела, излучаемое им и манящее меня. Медленно я возвращаю влажное полотенце к его груди и протираю пораженный участок.

С трудом сглотнув, я отвожу взгляд в сторону, и, окидывая взглядом рисунки, покрывающие его кожу, говорю:

— Я и не знала, что у тебя так много татуировок. — Рисунки и смесь символов покрывают его грудь, подтянутый торс, плечи и бицепсы, резко обрываясь у локтей. — Что они все означают?

— Когда-нибудь я тебе расскажу, — говорит он.

— Это обещание?

Он проводит языком по нижней губе, и я медленно наблюдаю за этим движением.

— Честное слово.

Окутанная туманом страсти, я даже не заметила, что полностью удалила кровь с его груди, обнажив болезненную рану. Хотя на ней уже нет следов крови, порез выглядит чрезвычайно болезненным. Протянув руку, чтобы взять чистую тряпку и промокнуть рану, я замечаю что-то едва заметное на его затылке. Искаженное кольцо кожи опоясывает его иную гладкую шею и лопатки.

Это… ожог?

Он белый, покрытый рубцами, идеально круглый — словно его выжгли с пугающей точностью… почти как будто его специально туда поместили. Мое сердце сжимается от этого осознания, и горло сдавливается от всех слов, которые я с трудом пытаюсь произнести. Когда я отступаю на несколько шагов, чтобы отвлечься, я замечаю, как Гарри пристально рассматривает след на моей щеке, который еще не зажил после пощечины моей матери. Остался лишь намек на ссадину, практически незаметный, если не находиться в непосредственной близости от меня.

— Кто это с тобой сделал? — спрашивает он, прикоснувшись рукой к моей щеке.

Утешение от его прикосновения инстинктивно заставляет меня прижаться к нему. Когда его глаза темнеют, требуя ответов, я говорю: — Расскажи мне о своих ранах, и я расскажу тебе о своих.

Его челюсть сжимается.

— Я больше не буду просить, принцесса.

— Я тоже, — повторяю я. — Кто оставил на тебе этот след, Гарри? — Ярость в его глазах безжалостна. — Ты не можешь просить меня о доверии, когда я не могу тебя уберечь.

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь.

— Тогда впусти меня, — умоляю я.

Он отводит взгляд.

— Нет.

Этот мужчина станет моей погибелью. Он мучителен. Он проклят.

И всё же… идеально несовершенен.

Осознание пронзает меня прямо в грудь: я не хочу, чтобы он стал моей погибелью. Я хочу, чтобы он стал моим спасением.

По моим венам течет знакомое чувство ярости, но сегодняшний вечер может стать для меня последней каплей.

Мы провалили дело, и кто-то за это поплатился. Я был недалек от того, чтобы пойти по его стопам. Как будто на меня обрушилось проклятие за каждый грех, который я когда-либо совершал, а увидеть её было лишь вишенкой на вершине этого чертовски неотразимого торта.

Она стояла там в лунном свете, словно ангел, ниспосланный мне, на расстоянии вытянутой руки, но совершенно недосягаемая, одетая лишь в тонкую хлопковую футболку Грега. Ткань была настолько легкой, что я мог разглядеть очертания ее сосков, выпирающих под ней. Даже мысль о том, чем они занимались, прежде чем я ворвался, заставляет меня сжать кулаки.

Что бы я отдал, чтобы прикоснуться к ней…

Она так чертовски привлекает меня, что у меня болят все конечности, до такой степени, что я могу упасть от своей страсти и влечения. Если бы она только знала.

Но даже если бы она знала, она недосягаема. Для меня. Для большинства мужчин.

Я поклялся, что не прикоснусь к ней, но сегодня вечером я чуть не нарушил это обещание, после того как она провела руками по моему телу. Мои джентльменские инстинкты пробуждаются только в присутствии Джиджи Томас, но я не уверен, сколько еще смогу продержаться. Эта женщина — с ее ростом в сто шестьдесят три сантиметра, глазами Бэмби и розовыми губами — доводит меня к гребаному пределу.

Но я не могу впустить ее в свою жизнь.

Я видел и делал вещи, которые ни один мужчина не должен делать. Я не могу рисковать, втягивая ее в этот мрачный, злой мир, в котором я живу. Она слишком чистая для этого мира, и если я позволю ей слишком приблизиться ко мне, это лишь вопрос времени, когда я высушу ее чистоту до последней капли.

Она не знает обо мне всего. А когда узнает — она возненавидит меня. Еще сильнее, чем сейчас.