Мои поиски контейнеров приводят к выбору странных предметов, которым не место в ресторанной кухне. У каждого из них жутковатое ощущение, и я уверена, что это моё подсознание играет со мной. Но я беру наручники, пряча их за спину.

Гарри убирает куски Лоренцо в холодильник рядом с фаршем. Когда гнев подстёгивает мою вспышку, я защёлкиваю наручник на его запястье, пристёгивая его к ручке двери. Я отступаю, его лицо застывает, лишаясь эмоций, когда он дёргает за оковы.

Я отступаю на несколько шагов и направляюсь к двери.

— ДЖИДЖИ! — ревёт Гарри, сдирая кожу на запястье, когда он отчаянно дёргает наручники.

— Назови это расплатой за попытку продать меня.

Чем ближе я подхожу к выходу, тем громче стучат мои каблуки по мрамору, и крики Гарри затихают.

Прошло несколько часов, а Гарри всё ещё не появился. Не нужно притворяться горькой, бесчеловечной рекруткой «Круга», потому что после того, как Гарри сделал в казино «Легион», мысль о том, что он нуждается в помощи, вызывает у меня эгоистичное удовлетворение. Я не сомневаюсь, что он сможет перерубить цепь топором, но на это уйдёт некоторое время.

Зная, что он прибудет позже, я беру одну из его футболок из ящика. Лёжа в ней, я переключаю каналы и набрасываюсь на шоколадные клубнички, любезно оставленные для нас.

Одеяло плотно лежит под моим животом, но на удивление удобно. Кто бы ни считал, что дешёвые мотели никуда не годятся, тот многое теряет. Я не знаю, откуда эта клубника, но, возможно, так и лучше. Я кладу ягоду в рот и довольно мычу, когда сладкий цитрусовый вкус взрывается на языке.

— Вкуснятина.

Замок поворачивается, и я прячу улыбку при приближении Гарри. Он входит в дверь с пиджаком, перекинутым через плечо, волосы в беспорядке. Он пытается выглядеть спокойным, но я вижу по напряжённости его тела, когда он проходит перед кроватью, что гнев пульсирует в каждой конечности, грозит взорваться.

Проходя мимо, он бросает пиджак мне на голову. Я снимаю его и смотрю, как он расстёгивает запонки. Когда я бросаю пиджак обратно, его спокойная маска трескается, и он пинает его на пол. Отложив аксессуары в сторону, он снимает рубашку, и прежде чем я успеваю насладиться видом, ткань летит на меня и накрывает голову.

Раздражённо фыркнув, я срываю её.

— Прекрати.

Сегодня не лучший день, чтобы испытывать моё терпение.

Я бросаю её обратно, он сжимает её в кулаках и швыряет обратно. Ахнув, я хватаю подушку и запускаю её в него в отместку.

— Я сказала, прекрати! — кричу я, когда он ловит подушку на лету, сжимая ткань побелевшими костяшками.

Я встаю, готовая встретиться с ним лицом к лицу, но моя спина ударяется о матрас, когда он прижимает меня рукой к горлу, удерживая на месте. Гарри приближает своё лицо в нескольких дюймах от моего, его взгляд пылает.

Взгляд в его глазах неоспорим: он в ярости.

Но будто это было вчера, я могу пересчитать каждую ресницу, каждый оттенок цвета в его глазах. Сквозь гнев я не могу не заметить, что его кожа выглядит ещё красивее вблизи, когда красный свет неоновой вывески мотеля проникает в окно, подчёркивая лесную зелень его глаз. Вид его так близко вызывает боль в груди, резкое напоминание о горькой правде, скрытой в моих ядовитых внутренностях.

Но гнев всё ещё должен тлеть, потому что я намеренно дразню:

— Поцелуешь меня?

Его глаза темнеют, и он сжимает хватку.

— Я мог бы убить тебя.

— Но ты не убьёшь, — говорю я, мой голос хриплый.

Затем он делает то, чего я точно не ожидаю.

Он разрывает футболку, которая на мне, пополам, прямо посередине, своим кинжалом. Моя грудь подпрыгивает от резкого движения, но он отказывается отводить взгляд.

— Ты разве не должен любить видеть меня в своей одежде?

— Трусики. Сейчас же.

Я замираю.

— Что?

— Я заикался? — рычит он. — Снимай трусики, или я перегну тебя через кровать и вобью немного здравого смысла в твою хорошенькую головку.

Мой голос выдаёт меня, и я тихо спрашиваю:

— А-если я этого хочу?

Хотя он вполне способен снять их сам, я стягиваю ткань с ног и протягиваю ему.

Гарри сжимает их в кулак.

— Открой рот.

Я осторожно открываю рот, и он заталкивает в него чёрный шёлк. Его большой палец скользит по моей нижней губе, прежде чем он отстраняется и разрывает футболку в клочья. Он заводит руку мне за голову и использует ещё один кусок ткани, чтобы завязать глаза, затягивая узел сзади.

Всё погружается в темноту.

Когда мои подозрения начинают расти, я инстинктивно тянусь к пистолету, но чувствую, как он исчезает — Гарри выхватывает его из кобуры. Мой протест доносится как бессвязное мычание в кляп.

Мои соски твердеют в предвкушении его взгляда, блуждающего по моему телу. Я пытаюсь сжать ноги, но его бёдра останавливают движение, и внутренняя сторона моих коленей касается его бёдер.

Я замираю, когда кончик лезвия скользит по моей груди вниз к животу.

Возможно, я недооценила Гарри.

Возможно, на этот раз я зашла слишком далеко.

С ноткой в голосе, которую я не могу распознать, он говорит:

— Меня никогда не привлекала беспомощная женщина…

Звук падающего на пол ножа заставляет мои нервы испариться. Но когда я не слышу ничего другого, я начинаю моргать, будто могу видеть сквозь ткань. Как бы я ни старалась, я вижу только темноту.

Несколько секунд ничего не происходит.

Кровать даже не прогибается под его весом.

Он молчит.

Затем я чувствую горячие губы на своей тазовой кости.

Мои глаза расширяются под тканью, и хотя я пытаюсь сопротивляться, я инстинктивно выгибаюсь навстречу ему. Я всегда забываю, как сильно жажду этого чувства — этой одержимости ненавистью. Я жажду этой связи, как воздуха.

Хотя я никогда в этом не признаюсь, эти моменты, сверхъестественная способность Гарри создавать самые настоящие эмоции, которые я чувствовала за долгое время, становятся более захватывающими, чем любая безжалостная жажда внутри «Круга».

Я держу руки над головой, будто меня физически удерживают. Его губы нежно движутся по моему животу, пока не достигают другой стороны. Он тихо дует на влажную кожу и опускает голову, горячее дыхание танцует там, где он мне нужен больше всего.

Я пытаюсь умолять сквозь кляп, но это бесполезно, доносится лишь мычание.

Тем не менее, при моей мольбе он вводит палец в мой вход, моё возбуждение позволяет ему легко проникнуть внутрь. Я запрокидываю голову на подушку, когда он вводит пальцы в быстром, мучительном темпе.

Он прижимается лбом к моему животу, тяжело дыша, набирая ритм, вводя второй палец и трахая меня быстрее. Его дыхание касается моего живота, когда он сгибает пальцы, касаясь моего самого чувствительного места.

О Боже! — думаю я, не в силах произнести слова. Именно так.

Когда мой живот напрягается и разрядка приближается, мне даже в голову не приходит, что Гарри наказывает меня. Как бы громко ни звенело в ушах от интенсивного давления, моё возбуждение громче, заставляя мои щёки краснеть. Как раз когда я чувствую, что приближаюсь к пику, Гарри вынимает пальцы, и ощущение быстро утихает.

Задыхаясь, я чувствую, как напряжение ослабевает. И он снова вводит пальцы.

Гарри продолжает эту больную пытку.

Снова.

И снова.

И снова.

Я кричу от разочарования, слёзы выступают в уголках глаз, когда я расслабляюсь после очередного спада. Прямо в момент разрядки он убирает пальцы. И всё, что я чувствую, — это его лоб, прижатый к моему животу, и его плотно сжатые глаза.

Слёзы пропитывают ткань повязки, когда пытка становится невыносимой, заставляя мою уязвимость выйти наружу. Сожаления о решениях заливают моё зрение, заставляя меня чувствовать, будто я вижу его шрамы от самоповреждения.

Будто он делится со мной своей самопричинённой пыткой.