Я остаюсь наедине с Тревором.

— Я не могу просить тебя об этом…

— Ты и не просишь, Джун.

Его пальцы скользят по моему лицу и переплетаются с моими руками.

— Мне нужна ты.

Мое сердце снова разбивается, но как-то иначе. Словно это… необходимо.

— Мы вырастим этого ребенка вместе.

Слезы снова текут, но у них другой вкус. Он целует меня в лицо и кладет руку мне на живот.

— Когда пойдем его слушать?

Я улыбаюсь.

— Как только вернемся из поездки, я уже записалась.

— Не могу дождаться.

Он поднимает меня без малейших усилий, и у меня вырывается нервный, освобождающий смешок.

— Давай, чемоданы, — он целует меня в макушку с невероятной нежностью.

— Вообще-то, я уже собралась.

— Идеально. Тогда в следующий раз ты всё планируешь, а я собираю сумки.

Он опускает меня на пол и начинает двигаться по комнате, а я остаюсь стоять, глядя на него. Сердце, кажется, наконец-то снова начинает биться. Неужели он правда представляет жизнь со мной? Разве это не пустая трата его времени?

— У тебя со мной мало перспектив… — шепчу я.

Он дает мне легкий шлепок по заднице.

— У меня высочайшие перспективы, не недооценивай меня, куколка. Наш дом, полный детей, — он обнимает меня за талии, и его голос соблазнительно скользит по моей шее. — Ты, пишущая свои романы…

Я закрываю глаза и на мгновение действительно вижу это. Несмотря на то, что в моем сердце бушует шторм из чувства вины (ведь мне кажется, что я его использую) и ощущения покоя от его близости, я всё яснее осознаю, как легко мне представить будущее с ним.

Я трясу головой.

— Ладно, хватит… идем, — я хватаю последние вещи. — Я готова.

Она беременна.

Она бросила меня, потому что думала, что не может родить мне этих гребаных детей. И всё по моей вине — из-за того безумного давления, которое я на нее оказывал, из-за моей одержимости этим ребенком. По вине всего того дерьма, что я ей наговорил.

Единственный страх, который никогда не властвовал над моей жизнью, — это страх отцовства. Я был уверен, что никогда не стану таким, как мои предки.

Я был уверен, что хочу любой ценой получить то, чего меня лишили, в чем мне отказали.

И я был уверен, что с ней всё было бы идеально. С детьми или без.

И всё же, я заставил ее чувствовать себя «неправильной».

Она чувствовала себя неполноценной… бесполезной.

Я заставил ее поверить, что она недостаточно хороша, что она нежеланна, недостойна.

Черт!

А потом она увидела меня с другой.

Ее сердце… Боже, я видел, как оно разлеталось вдребезги прямо у меня на глазах.

Я чувствую себя последней мразью.

Когда Мел сообщила мне, что этот ублюдок хочет признать ребенка, чтобы помочь Джун его вырастить, я чуть не сорвался, чтобы вырвать ему сердце голыми руками. В тот момент я готов был убить даже Мел. К ее счастью, она добавила, что, возможно, есть способ заслужить прощение.

Что когда-нибудь, возможно, я смогу приблизиться к своему сыну.

Что я должен запастись терпением.

Не проявлять жадность, не требовать признания отцовства прямо сейчас, хоть это и мое гребаное право.

Я с силой втянул воздух.

Мел… терпение — это для покойников.

Моя сестра, плевать хотевшая на мои чувства, вечно расписывает мне, как технично этот сукин сын разыгрывает свои карты.

Она заставляет Джун рассказывать ей всё.

И я знаю, что женщина, которую я люблю, сама попросила ее рассказать мне о беременности.

И еще я знаю, что я в ярости.

В ярости, потому что этот подонок Тревор так благородно всё принял.

Он играет по-крупному. Он знает, что давая ей полную противоположность тому, что она получала со мной, он побеждает.

Потому что я — это хаос во плоти, динамит, который только она, чистый огонь, способна зажечь.

Вместе мы не являемся чем-то «правильным» или «неправильным»… мы и есть всё.

Отец…

Отец…

Я скоро стану отцом.

Этим вечером мне хочется примчаться к ней и прокричать, как я счастлив, но Мел «забыла» упомянуть, что Тревор увозит ее отсюда. На какой-то гребаный концерт.

Они будут одни, черт возьми… снова…

И если до этого момента я был уверен, что секса у них не было, то я не дам голову на отсечение, что этого не случится в ближайшие три дня.

Мел говорит мне прямо в лоб: он любит Джун глубокой любовью… возможно, такой же сильной, как моя.

Разница лишь в том, что если этот Марроу нормальный, то я… я определенно не в своем уме.

Может, он и правда был бы для нее лучше…

Но мне плевать.

Я никогда не позволю ему забрать ее.

Джун Фенненс — моя.

В тот вечер я забронировал лучший отель в Бруклине — The Saint R. New York. Двухкомнатный номер с межкомнатной дверью-купе, которую мы, разумеется, оставили открытой.

Я сделал такой выбор по вполне конкретным причинам.

Так у нас было два варианта: либо две раздельные кровати рядом друг с другом — и я был бы безумно счастлив просто чувствовать ее близость, — либо одна гигантская двуспальная кровать с балдахином. Та самая, на которой я хотел бы обладать ею... ласкать ее... целовать... и обнимать всю ночь напролет, пока она не поймет, что со мной она в безопасности.

Потому что сейчас это именно то, чего ей так не хватает, черт возьми.

Уверенности.

Уверенности в том, что у нее есть место, которое можно назвать домом, и руки, дающие защиту и покой. Ей не хватает того, что нужно будущей матери, чтобы быть спокойной и выносить ребенка.

И я готов подарить ей весь мир, если она мне позволит.

То, что Джун может предложить этому миру — бесконечно.

Чтобы понять ее потенциал, нельзя останавливаться на внешности; у этой женщины внутри целая вселенная, грани всех цветов радуги, которые только и ждут правильного света, чтобы засиять.

Она обожает писать — я узнал об этом, заглянув в ее ноутбук, когда она уснула в один из наших первых разов. Она пишет романы, настоящие книги... у нее в черновиках сотни страниц, и помню, как я был этим поражен.

Такая женщина, как Джун — единственная в своем роде.

Она гоняет на Ducati Monster, пишет картины... и она умудрилась остаться в здравом уме даже после того, как ублюдок, вырастивший ее, пытался ее изнасиловать. После смерти матери. При том, что ее настоящий отец черт знает где.

В этой девчонке невероятная сила.

А элегантность и грация, с которыми она проходит через всё это, почти гипнотизируют. Даже то, как она плачет. Она никогда не хочет никого беспокоить или быть услышанной... тихая, утонченная, нежная и одновременно мощная, как ураган.

Женщина, которая напугала бы любого слабака и внушила бы уважение каждому, кто осмелился бы взглянуть на нее по-настоящему.

Полет проходит спокойно. Незадолго до посадки меня вывернуло наизнанку.

Оно и к лучшему.

По крайней мере, это случилось не в самолете. Когда на тебя пялится весь аэропорт — то еще удовольствие, так что я была рада нашим местам в первом ряду у аварийного выхода: повторять это зрелище на глазах у всех я не собиралась.

В отель мы добираемся только к восьми вечера. К счастью, мы уже перекусили паршивой пиццей в аэропорту. Она была отвратительной. И заказать ее с пепперони, которая до сих пор танцует хулу у меня в желудке, было паршивой идеей.

Мы выходим из машины, которую арендовал Тревор: Bentley… господи, она прекрасна, не спорю, но выглядит чересчур пафосно. Но Тревор весь в этом. Рано или поздно я привыкну.