Томас обмывает её руки, шею, талию и мягкий после родов живот, разглядывая нежные растяжки на светлой коже. Может, я и псих, но для меня они делают её еще более настоящей. Касаться их не страшно — это дает мне силы, чувство защиты и любви.

— Ты здесь, — бормочу я ей в висок. — И больше ты не потеряешься.

Она открывает глаза и смотрит на нас обоих как на единственную опору в своей жизни. Закончив, Томас заворачивает её в теплое полотенце, а я подхватываю её на руки, не давая даже коснуться ногами пола.

— Тревор… куда ты меня несешь? — спрашивает она едва слышно.

Я не отвечаю, Томас делает это за меня:

— В новую спальню.

Она удивленно приподнимает голову:

— В какую спальню?

И тогда, поднявшись по лестнице на верхний этаж, я открываю дверь. Новая комната. Та самая, которую мы обустраивали втайне от неё. Темные стены, приглушенный свет, огромная кровать в центре — достаточно большая для троих… Черные простыни. Дубовый пол.

Я замираю на пороге, она в моих руках дышит чаще, Томас за нами — молчаливый, как тень.

— Мы обустроили её для тебя, — говорю я. — Для нас.

Она смотрит широко раскрытыми глазами. Неверующими, разбитыми и заново сшитыми воедино.

— Для всех трех твоих частей, — добавляет Томас, касаясь её щеки. — Матери. Женщины. И той, что принадлежит нам.

Джун впивается пальцами в мою грудь, будто боится исчезнуть, если перестанет меня касаться.

— Она… она наша? — шепчет она.

— Да.

Я укладываю её на кровать. И когда я кладу её там, в центре, окутанную полотенцем и всё еще исходящую теплым паром, я понимаю: мы не просто обустроили комнату. Мы построили место, откуда никому из нас троих больше не нужно бежать. Место, где можно дышать. Место, куда можно возвращаться. Место, где можно быть собой.

Томас подходит с другой стороны кровати, опускается перед ней на колени и касается её щеки тем медленным жестом, от которого моя кровь закипает.

— Джун, — шепчет он едва слышно. — Посмотри на нас.

Она смотрит. На него, затем на меня. И в этом взгляде есть всё: страх, желание, благодарность, смятение, любовь, ярость, потребность.

Мы втроем ненормальные. Мы непростые. С нами нелегко. Мы — катастрофа, которая работает только тогда, когда мы вместе. Мои руки обхватывают её так, будто я ждал этого момента больше, чем сна, больше, чем вдоха, больше всего на свете. Томас, наконец, ложится с другой стороны — медленно, контролируя себя, но я вижу напряжение в его плечах, в руках, в том, как он смотрит на неё, будто боится, что она сломается в любой момент.

Джун глубоко вздыхает, не зная, куда смотреть, кого касаться, кого выбирать. В этом-то и суть. Ей не нужно выбирать.

— Просто будь здесь, — шепчу я ей на ухо. — Между нами.

Она закрывает глаза, и этот жест одновременно ломает меня и собирает заново. Я чувствую, как её дыхание ускоряется, чувствую, как её кожа сначала каменеет, а потом плавится под моей. Томас берет её руку, подносит к губам и медленно целует. Преданный поцелуй, от которого я стискиваю зубы. Это не ревность. Я знаю. Это что-то другое.

Мои пальцы сжимают её бедро, она поворачивается ко мне, утыкается в мою грудь, встраивается в меня ровно так, как я помнил.

— Мне вас не хватало, — шепчет она.

Так тихо, что это похоже на страх. Так искренне, что это режет меня изнутри.

Томас гладит её по лицу:

— Тебе больше не придется этого говорить.

Я прижимаюсь своим лбом к её лбу, и моё дыхание смешивается с её.

— Отсюда ты никуда не уйдешь.

Она открывает глаза. И всё меняется. Её руки ложатся на наши, она переплетает пальцы, держит нас при себе, будто окончательно поняла: возможность иметь нас обоих — это не риск. Это необходимость. Это дом.

Её губы дрожат, но на этот раз не от страха. Оттого, что она чувствует себя в безопасности, чувствует себя желанной. Томас проводит большим пальцем по её щеке. Я касаюсь её талии. И Джун дышит так, будто наконец-то может делать это без боли.

И тогда я понимаю: это тот самый момент, когда мы становимся единым целым. И мы понятия не имеем, какой ад ждет нас впереди. Но сейчас — мы наслаждаемся раем.

Эта чертова кровать.

Кажется, за последнюю неделю я окончательно потеряла счет времени.

Спать втроем на этом огромном матрасе, чувствовать их обоих… и близнецы тут же, рядом с нами. Ощущать запах своих детей и запах мужчин, которых я люблю — это как лучшее успокоительное для всех нас.

Последние семь дней мы только и делали, что спали, ели и занимались сексом. И близнецы, должно быть, почувствовали, что я стала спокойнее, потому что решили плакать меньше.

Нужно ли мне это было? Черт возьми, да, просто жизненно необходимо.

Нужно ли мне возвращаться к реальности? Определенно.

Учебный год подходит к концу. И хотя Эзра предоставил мне роскошь не учиться в этом году (учитывая, что я теперь «своя»), я запретила любые поблажки в свой адрес. Я изучала программу дома, но от тестов никуда не деться. И завтра у меня гребаный экзамен по философии, к которому я почти ничего не учила.

— Готова к экзамену?

Входит Мелисса. Она и её наглая физиономия. Я люблю её до безумия, но она прекрасно знает, что я ни черта не готова.

— Нет, блин, нет!

Я воплю как ненормальная, зарываясь руками в волосы, и осознаю, что управляться с двумя детьми и двумя бойфрендами (или кто они там мне) — задача не из легких.

Врешь, Джун. Если бы ты не трахалась 24 на 7 с этими двумя греческими богами вместо учебы, всё было бы гораздо проще.

— Амелия и Александр останутся со мной, пока ты на экзамене. Собирайся, мы опаздываем, мисс «пышная грудь». Кормление обеспечило тебе отличный балкончик, а!

И правда, у меня и так были формы, но грудь, полная молока, явно добавила масштаба.

Тревор и Томас…

Боже, хватит думать о них, иначе на экзамене единственное, что я напишу правильно — это свое имя. И то не факт.

— Может, я возьму близнецов в Дирфилд? Как только закончу экзамен, покормлю их, и мы выберемся на шопинг, что скажешь?

Я не выходила в свет целую вечность. Гардероб мне велик, а детям одежды будто всегда мало: пачкаются как два поросенка. Срыгивания, бесконечные пеленки… Я люблю их, но они просто фабрики по производству разного рода «неприятностей».

— Спроси у Томаса. Я не беру на себя ответственность, а то он еще обвинит меня в твоем похищении, — она вскидывает руки.

Типичная Мелисса — сразу переводит стрелки.

Я беру телефон.

Один гудок.

Два.

Три.

Пробую набрать Тревору — он тоже не отвечает.

— Куда это они, черт возьми, подевались?

В глубине души я прекрасно знаю, чем они заняты, и это меня совершенно не беспокоит. Я знаю, что они кого-то пытают, скорее всего, подальше от нашего дома. Их тьма больше не пугает меня. Кажется, я сама стала её частью, она теперь и во мне тоже. Каким-то образом мои тени столкнулись с тенями Томаса, а потом и Тревора. И в этой темноте мы нашли свет.

— Ладно, будем считать, что это «да»: экзамену быть, шопингу тоже. Амелия, Александр, пора на прогулку!

Мне не нужно просить Мелиссу помочь — она просто берет и делает. Она даже не представляет, сколько пустот внутри меня заполнила, о существовании которых я и не подозревала. Она стала мне мамой, подругой и сестрой в самые важные моменты моей жизни.

Для Мелиссы я и дети — самое дорогое, что у неё есть.

Теперь это очевидно.

Я прижимаю детей к себе, по одному с каждой стороны, пока Джун там, внутри, сдает экзамен.

Они спокойны, они теплые, они пахнут молоком и домом.