Если посмотрю — умру.

Если посмотрю — сам себя прикончу.

— Он не должен был… — шепчу я. — Не должен был их трогать…

Я сгибаюсь еще сильнее.

Мой лоб касается пола, мне не хватает кислорода.

Каждый вдох ломает ребра.

— Это мои…

У меня нет голоса, чтобы закончить фразу. Мои дети. Мои малыши. Моя семья.

Я должен был их защитить.

Я должен был это предотвратить.

Я должен был быть лучше него.

А вместо этого во мне та же самая гнилая кровь.

Пальцы Томаса касаются моего плеча — крепко, уверенно.

— Тревор.

Я отпрядываю, как раненый зверь.

Я не справляюсь.

Мне не нужно утешение.

Мне не нужна жалость.

Мне нужна кровь.

Мне нужна месть.

Я хочу видеть своего отца на коленях, с перерезанным горлом и ножом, кромсающим его плоть.

Я бью кулаком в стену.

Костяшки лопаются, я чувствую, как течет кровь. Красное пятнает стену, пол, мою белую толстовку.

— Я убью его, — рычу я. — Клянусь всем, что у меня есть.

Джун медленно подходит ко мне, оставив Мелиссу на попечение брата.

Её руки берут моё лицо. Заставляют смотреть на неё.

— Сначала мы их заберем, — говорит она голосом спокойным, властным, материнским. — А потом ты его убьешь.

И я рушусь ей на грудь.

Наконец-то.

Наконец-то я сдаюсь.

— Джун… — выдавливаю я. — Я не умею дышать без них…

Она прижимает меня к себе.

Затем берет моё лицо в свои ладони.

Её лоб против моего.

Её глаза в моих.

— Тогда пойдем и заберем их.

Нет времени. Нет воздуха. Больше нечего говорить. Тревор на коленях, он разбит. Джун бледная, её руки всё еще дрожат.

Я же чувствую только одно, выжигающее всё под кожей: ярость. Но не слепую. Моя ярость — хирургическая. Точная. Смертоносная.

Я наклоняюсь, хватаю Тревора за воротник белой толстовки и рывком поднимаю его, будто он ничего не весит.

— Вставай.

Он пошатывается. Я не даю ему упасть.

— Томас… — шепчет Джун.

— Нет. Хватит, — мой голос — не приказ, это приговор.

Я беру их обоих. Одной рукой за плечо Тревора, другой — Джун, и тащу их вон из этого коридора смерти. Позади нас Мелисса стонет у стены; я усадил её так, чтобы она была в безопасности. Подбегают новые охранники.

— Вызывай подкрепление! — рычу я на одного из своих людей. — Сейчас же. Сообщи Конраду. Майку. Дерри. Всем. Через пять минут они должны быть на охоте.

Парень кивает, весь дрожа.

Мы спускаемся по лестнице. Джун вцепляется в перила, только чтобы не рухнуть. Тревор не говорит, не дышит, не живет. Я держу их обоих на ногах. Когда мы пересекаем двор, холодный ветер жалит лицо. Это как пощечина, напоминающая: у нас нет времени.

— Томас… куда… куда мы? — заикается Джун.

— За ними, — мой голос режет, как лезвие.

Я распахиваю дверцу черной машины так, будто вырываю ворота в ад. Толкаю Тревора на заднее сиденье. Потом помогаю Джун, усаживаю её посередине, в его руки. Он прижимает её к себе так, словно она — единственное в мире, что еще не дает его костям рассыпаться.

Я сажусь на водительское место. Двигатель свирепо взревел.

— Томас, — Тревор заговорил впервые. Его голос сломлен. Пуст.

Я не смотрю на него. Если посмотрю — могу потерять контроль.

— Это мой отец… — говорит он едва слышно.

— Я знаю, — рычу я. — И поэтому он будет умирать медленнее.

Я вжимаю педаль газа. Машина срывается вперед, как сорвавшийся с цепи зверь. Огни Дирфилда исчезают позади нас.

Погоня началась.

Дорога перед нами — как черный нож, режущий лес. Я не думаю. Не чувствую. Меня не существует. Единственное, что живо — это ярость, выжигающая желудок, и обещание, которое я дал в тот миг, когда Джун произнесла те слова: я их верну. Или отомщу за них.

Я прибавляю газ. Машина вибрирует. Руль дрожит в руках. Тревор сзади дышит рывками. Джун прижимает его голову к своей груди, и всё же именно она дрожала десять минут назад.

Но не сейчас.

Сейчас у нее глаза матери на войне.

— Томас… — шепчет она. — Мы справимся.

Говорит бездыханно, без слез. Только уверенность. Именно это дает мне силы.

— Майк? — бормочу я в Bluetooth-микрофон. — Погоня началась. Координаты?

Голос Майка звучит хрипло:

— Мы засекли его черный внедорожник на выезде из города. В сторону шоссе. Он идет быстро.

— Насколько быстро?

— Очень. Едва не сбил мать с коляской.

Тревор издает звук — то ли смех, то ли стон боли:

— Это он.

— Конрад. Мы за вами. Будем через тридцать секунд.

Дерри над нами.

— Дроны в воздухе. Скиньте позицию, как только увидите его, — его голос пробивается сквозь рацию вместе с остальными.

Я сжимаю руль.

— Отлично.

Затем смотрю на Джун в зеркало заднего вида. Её взгляд застыл на стекле, будто она может видеть сквозь ночную тьму.

— Джун, когда мы его возьмем… я хочу, чтобы ты была за моей спиной.

— Нет, — отрезает она. — Я буду впереди.

Тревор сжимает её руку, словно боится, что она исчезнет.

— Джун…

— Замолчи, — шепчет она. — Верни наших детей домой.

Её слова леденят мне кровь. И проясняют рассудок. Шины визжат, когда я закладываю крутой вираж.

Пара секунд.

И я вижу его.

Черный внедорожник.

Одна фара разбита.

Номер забрызган грязью.

— Попался, — рычу я. Пристраиваюсь прямо за ним. Расстояние сокращается метр за метром. Тревор подается вперед.

— Это он. Это он, Томас, клянусь тебе, это он! — он слишком взвинчен.

— Я знаю, — шиплю я. — Сиди смирно.

Я врубаю дальний свет. Внедорожник впереди резко виляет. Пытается оторваться. Пытается защитить то, что украл. Пытается удержать двоих детей, которые ему не принадлежат. Которые никогда не будут его.

— Майк! Перережь ему путь!

— Иду.

Две фары выныривают из лесной чащи слева. Еще одна черная машина, наша, с Майком за рулем и Конрадом рядом.

Идеально. Точно.

Ловушка, созданная за три секунды.

— Дерри?

— Дрон прямо над вами.

— Хорошо.

Два внедорожника сближаются, как хищники, замыкающие круг. Отец Тревора прибавляет скорость, но я быстрее.

— Томас, если ты столкнешь его с дороги… дети…

— Я их не задену, — говорю я. — Я не ошибаюсь. Никогда.

Тревор делает вдох. Он мне верит. И это именно то, что убивает его изнутри.

Расстояние минимальное.

Сейчас. Сейчас. Сейчас.

— Томас… — шепчет Джун. — Забирай их.

И я это делаю.

Резко выворачиваю руль.

Наша машина врезается в бок внедорожника этого ублюдка.

Скрежет металла.

Охота заканчивается здесь.

Я открываю глаза и вижу, что внедорожник превратился в груду лома. Дверь смята, металл исцарапан, мотор хрипит, как раненое животное.

Я не жду, пока Томас придет в себя. Не жду Джун. Я не жду никого.

Бегу.

Лечу.

В ушах звенит. Кровь пульсирует в висках.

Дети там, внутри. Я рву на себя дверь, но она не поддается. Вкладываю всю силу и, наконец, вырываю её с мясом. Пальцы изрезаны, кожа лопается — мне плевать.

Малыши в самодельных автокреслах: они не спят, они напуганы, лица мокрые от слез.

— Тише, тише, маленькие мои. Я здесь, — голос срывается. Когда я подхватываю их, я чувствую их дыхание у себя на шее. Грудь будто разрывает изнутри. Больно. Живая боль. Настоящая. — Я отвезу вас домой, отвезу к маме.

И тут я слышу это. Металлический щелчок.

Он у меня за спиной.

Самый знакомый звук из моего прошлого.

— Обернись, Тревор.