После той битвы — а точнее, бойни, которую Томас устроил Тревору, — следующие два месяца я провела между академией и больницей.

Я чувствую себя виноватой.

Первые три дня он провел в медикаментозной коме. Я слышала, как кто-то из врачей сказал, что, если бы он пришел в сознание, боль была бы невыносимой. Его травмы не были смертельными, но болезненными — это да.

Очень.

Трещины в ребрах, возможно, одно сломано. Гематомы на лице. Разрывы мышц.

Я начала приносить ему еду из ресторана «У Нико», потому что больничная стряпня была просто отвратной, и Тревор жаловался на нее слишком часто. А я бы сделала что угодно, лишь бы вызвать у него улыбку.

Первые два дня я носила ему бульон: дежурная медсестра сказала, что его челюсть в плохом состоянии и ничего другого он есть не может. Я послушно следовала указаниям и заказывала для него лучший куриный бульон в округе. Надеюсь, он и правда был таким. По крайней мере, пах он божественно.

Каждый раз, когда я приносила еду, меня подташнивало. В тот период еда действовала на меня странно. Все, что я съедала, тут же просилось обратно. С тех пор как Томаса не стало рядом, всё вокруг сделалось… тошнотворным. Даже воздух, которым я дышала. В каком-то смысле я перестала дышать… без него.

Но мы бы никогда не смогли двигаться дальше, останься всё как прежде.

То, что он сделал, было непростительно.

А Тревор… его присутствие вызывало во мне странное чувство. Его теплые, уверенные пальцы то и дело касались моих щек. Мое тело словно само жаждало его ласки.

Прошло время, и за первую неделю лечения и терпеливого ухода лицо Тревора почти восстановилось, хотя его загипсованное плечо всё еще было в плачевном состоянии.

По вечерам я не хотела оставаться в Дирфилде, не хотела рисковать встречей с ним. Ночи я проводила на кушетке рядом с кроватью Тревора. К счастью, больница позволяла сопровождающим оставаться на дежурстве.

Когда я открывала глаза, он уже был там. Просыпался раньше меня и наблюдал за мной с улыбкой.

Я рассказывала ему о занятиях, а он слушал, никогда не перебивая. Пребывание с ним шло мне на пользу.

Томас с того самого дня на ринге больше не появлялся на лекциях. Я почувствовала облегчение. Но когда и Мел пропала с радаров, я начала подозревать неладное. Я была уверена, что они заперлись в своей хижине, чтобы успокоить Томаса, но также допускала, что Эзра наказал сына, отослав его на время.

Риск войны между бандами был высок. Судя по тому, что говорила Мелисса, Марроу тоже были замешаны. Тревор Марроу. Его имя звучало как музыка.

— Почитаешь мне еще? — голос парня, лежащего на больничной койке, вернул меня к реальности. — Правда, любой, какой тебе нравится. Я уже втянулся. Здесь это единственная отдушина. Ты сделала всё… лучше, Джун, ты же знаешь?

Его голубые радужки, ставшие пронзительными теперь, когда веки почти не отекли, ударили прямо в цель, и мое сердце екнуло.

Я не могла отрицать, что он на меня влияет. Он был чертовски красив. Статное телосложение, голубые глаза и темно-каштановые волосы. Полная противоположность Томасу. Он излучал свет и уверенность, которых у того, другого, не было.

И наши постоянные встречи сблизили нас сильнее всего на свете.

Он хотел меня.

Я замечала это по тому, как он смотрел на мои губы, когда я читала, по тому, как он открывался и рассказывал о себе, хотя я ни о чем не спрашивала. Он хотел занять свое место в моей жизни.

Но что я творю? Переходить от одного мафиози к другому… отлично, Джун. Просто браво. Потом перейду на итальянскую мафию, турецкую и так далее.

Якудза — на десерт. Просто потому, что выйти оттуда можно только в деревянном ящике.

Под землей.

И без мизинца.

Я ненавидела свое тело, свой выбор… ненавидела себя. Я была своим собственным злейшим врагом. Тем, кого мне никогда не победить.

Я тряхнула головой, стараясь сосредоточиться на Треворе.

— Хочешь дарк-роман? Он немного другой… но там есть откровенные сцены. Их тебе придется читать самому, — я хихикнула, чувствуя, как щеки вспыхнули.

— Ладно, скромница. Но читать — не значит делать. Чего ты стесняешься?

Он попытался сам надеть футболку, но это закончилось провалом. Как и несколько дней назад, он застрял головой и здоровой рукой в ткани. Мне было забавно видеть, как такой «горилла» выглядит беспомощным. Это было очаровательно.

— Нагнись, горилла, — сказала я. Без этого я бы не дотянулась, даже со ступенькой.

— Мне нравится это прозвище, звучит мужественно, — его голос донесся до меня приглушенно, из-под ткани.

Я легонько ткнула его под ребра и помогла.

— Ну и котелок у тебя… — я не удержалась от смеха, отвешивая ему очередной сомнительный комплимент. Странно, что он не обижался. Напротив, мое поведение его явно забавляло.

Как только мне удалось натянуть на него футболку, его руки тут же принялись щекотать меня подмышками.

— Прошу, не надо! Я терпеть не могу щекотку! — закричала я, пытаясь вырваться. Он был слишком крупным, слишком мощным. Я могла бы его пнуть, но, учитывая его состояние, это было бы совсем не мило.

— Сейчас посмотрим, будешь ли ты еще надо мной подшучивать.

Он поднял меня так, будто я ничего не весила, и подмял под себя.

Мир на мгновение замер.

Сердце колотилось, в животе всё скрутило, а его губы были так близко — в считанных сантиметрах от поцелуя, который я всей душой хотела ему подарить.

И, поскольку я «везучая», именно в этот момент я почувствовала давление внизу живота.

— Можешь отодвинуться, пожалуйста… — я почувствовала, как заливаюсь краской.

— Что случилось? — он вдохнул мой запах, коснувшись носом шеи. Дрожь возбуждения смешалась с чувствами, которые и так бурлили во мне. — Я тебя возбуждаю?

Да.

Нет.

То есть да, но прямо сейчас…

— Мне нужно в туалет.

Он уже готов был расхохотаться, когда дверь палаты резко распахнулась. Томас и профессор Макларен — он же Эзра Джексон для своих — вошли уверенной походкой.

Второй поприветствовал меня поцелуем в щеку. Первый же остался на пороге… нахмуренный. Взгляд холодный, мрачный, невыразительный. Он смотрел на меня… потом на Тревора… потом снова на меня… и снова на Тревора.

Почти два месяца разлуки — это долго, и, увидев его снова, я поняла, что внутри всё было спокойно только потому, что мне удавалось его избегать.

Ураган вернулся в мою голову. В мои внутренности… в мои вены… он сметал всё, что не было им… оставалась лишь пустота. Жалкая горстка пепла от раздавленной сигареты.

— Как ты, Тревор? Я пришел поблагодарить тебя за то, что ты ничего не сказал отцу. Ты поступил мудро и поставил дела выше подростковых разборок, это делает тебе честь. И второе, — он прервался на мгновение, чтобы взглянуть на Томаса. — Мой сын пришел извиниться. Скоро мы будем работать вместе. Я и твой отец оставим вам огромную империю, и вы должны уметь ею управлять. Верно, Томас?

Томас на отца даже не смотрел. Он продолжал сверлить меня взглядом пугающей ледяной силы.

— Ты что здесь делаешь? — спросил он.

И я заледенела. Мне хватило одного его тона, чтобы сломаться.

— Я там, где и должна быть. Я выбрала… остаться здесь, — слова вылетели из моего рта прежде, чем я успела осознать их.

Томас сжал кулаки и выругался вполголоса.

— Что, черт возьми, значит «выбрала остаться здесь», а? — в несколько шагов он оказался передо мной. Он схватил меня за запястье, оттаскивая от Тревора.

Мои колени были готовы подогнуться. Но я не могла этого допустить. Я стояла, стараясь не дрожать.

— Томас… я выбрала его.

Я стояла спиной к больному, но знала, что он наблюдает. То, что я сказала, было не чем иным, как подтверждением. Возможно, тем самым, в котором он тоже нуждался.