Мелисса уходит в другую комнату — кажется, в гостиную. Наверное, чтобы оставить нас наедине. Николас опускается на колени передо мной; огромный мужчина с удивительно легкими руками.

— Джун, посмотри на меня.

Я поднимаю глаза, голос выходит сорванным:

— Он остался там... — это всё, что я могу сказать.

Николас вдыхает так, будто эта боль принадлежит и ему тоже.

— Я знаю.

Всё, что я держала в себе, взрывается. Я подаюсь вперед и просто гасну. Это не плач, это коллапс. Николас без колебаний притягивает меня к своей груди. Его руки — это стена, на которую мне больше не нужно карабкаться.

— Просто отпусти себя, малышка, — шепчет он, почти дрожа. — Теперь я здесь.

И я действительно падаю — в объятия отца, которого у меня никогда не было. И пока я рыдаю до того, что не могу дышать, я осознаю, как мне страшно. Мне страшно, что они умрут. Страшно, что они исчезнут. Страшно, что моя семья, которую я только что обрела, может снова раствориться в небытии.

— Посмотри на меня, девочка, — я поднимаю взгляд на этого человека, дрожа еще сильнее.

Его глаза, так похожие на мои, кажется, читают меня изнутри. В его зрачках застыла нежная тоска, глухая боль, которую он годами носил в себе как верного спутника. — Ты плачешь точь-в-точь как она, — он медленно гладит меня по лбу, и лицо тут же обдает ощущением покоя. — Это ей помогало.

Большой палец продолжает этот мягкий массаж, пока моё тело сотрясается от нового всхлипа.

Я открывала в себе новые грани своей матери, которыми, как я думала, мне уже не суждено пожить, — в мужчине, которого я никогда не знала.

— Я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось. Ни с тобой, ни с моими внуками. Однажды у меня уже вырвали из рук тех, кого я любил. Этого больше не повторится.

Его голос мрачный, грубоватый, но в нем чувствуется тепло, которое я не могу игнорировать. Я кожей чувствую, что он отдаст жизнь за меня, за Амелию и Александра.

— Я знаю, что я для тебя никто. Имя, фигура, которой никогда не было рядом. Но теперь я здесь.

Он мягко сжимает моё плечо, и еще одна слеза катится по щеке. Он вытирает её медленно, с нежностью. Возможно, только сейчас я начинаю понимать, что на самом деле значит — иметь отца.

Прошло несколько дней с тех пор, как мы обосновались в доме Николаса… моего отца.

Я не знаю, является ли его забота результатом чувства вины за то, что его не было рядом в самые мрачные моменты моей жизни, или это искренний интерес, но я не могу игнорировать его влажные глаза, когда он смотрит на близнецов, словно они — величайшее сокровище на этой земле. Кажется, он смотрит на них так же, как я… как смотрят на них Тревор и Томас.

Мысли, возвращающиеся к этим двоим, — очередная вспышка страдания, которую моё бедное сердце, не знаю, готово ли вынести. Я трясу головой: нужно сохранять рассудок — ради себя, ради них, ради детей.

Я иду по коридорам и приближаюсь к приоткрытой двери. Из комнаты льется свет. Странно, уже поздно, все должны были давно лечь спать. Я тихо заглядываю внутрь и вижу Николаса, сидящего за столом из орехового дерева. Его усталый взгляд скользит по строчкам письма с естественностью человека, который читал его десятки, если не сотни раз. Бумага желтая, старая, в пятнах.

— Если хочешь за кем-то шпионить, научись дышать тише.

Я вздрагиваю, когда его грубый голос достигает меня. Он не сердится, кажется, ему даже забавно. Как, черт возьми, он это сделал? Ах, да. Бывший морпех. Он делает знак пальцами, и я, смущенная, вхожу. Чувствую себя ребенком, пойманным с поличным у банки с вареньем.

— Прости, ты выглядел таким… погруженным в себя, — бормочу я, замечая его заблестевшие глаза и отсутствующий взгляд.

Он вздыхает, закидывая голову к потолку, и откидывается на спинку кожаного кресла. Я гадаю, заговорит он или нет.

— Я думал о твоей матери, — я широко открываю глаза и слушаю. — Как и каждый божий день с тех пор, как встретил её… эта женщина оставалась внутри тебя, под кожей, несмотря ни на что.

Я чувствую, как сердце бьется чаще, а к глазам подступают слезы, когда слышу преданность в его голосе. Он любил её, очень сильно. Возможно, любит до сих пор.

— Двадцать лет я только и делал, что искал её: на страницах романов, которые она писала, в газетных статьях, где упоминали её имя, в запахе бумаги и чернил, который напоминает мне аромат её рук… Она всегда записывала каждую идею перьевой ручкой…

— С синими чернилами, — заканчиваю я за него. Первые слезы уже покатились по щекам.

Он кивает, не говоря больше ни слова, встает, оставляя письмо на столе. Я чувствую его руку на своей щеке и губы в моих волосах — нежный поцелуй, знак признания. Два человека, потерявших невероятную женщину и несущих одну и ту же боль. Он прижимается лбом к моим волосам, и я прислоняюсь к нему с тихой улыбкой. Новое тепло разливается в груди. Это было то самое объятие, о котором я мечтала в детстве после страшного сна; объятие, которое я хотела получить после хорошей оценки или когда меня кто-то обижал. Объятие моего папы.

— Пойду посмотрю, как там малыши, а ты отдохни немного, дочка.

Последний поцелуй в лоб, и я вижу, как он выходит. Оставленные на столе листки зовут меня, и моё любопытство не выдерживает.

«Я даже не знаю, зачем пишу это. А может, и знаю. Может, потому что есть истины, которые слишком громко шумят в голове, и во мне больше нет тишины, чтобы их игнорировать. Я позволил пройти слишком многим годам, слишком долгому молчанию, слишком многим "потом".

А ты…

Ты всегда оставалась там. В неправильной складке сердца. В том углу, куда складывают вещи, которые причиняют боль, но которые невозможно выбросить.

Ты сказала мне, что он не мой.

Ты смотрела на меня глазами, полными огня и страха, и клялась, что он не мой. Что этот ребенок не имеет ко мне никакого отношения.

И я, как последний трусливый ублюдок, ушел. Я не стал докапываться и бросил тебя, будто ты ничего не стоила. Но я знал. Боже, как я знал.

Я чувствовал это костями. По тому, как ты обхватывала руками живот, словно уже защищала что-то от меня. От того, кем я был. От того, кем я должен был стать.

Ты сделала то, что считала правильным. Ты солгала, чтобы спасти её.

А я?

Я ненавидел тебя. Я любил тебя. Я искал тебя в каждой женщине, которую касался без любви. Я чувствовал тебя в каждой книге, которую ты написала. Я читал каждое твое слово как исповедь, каждую точку — как прощание.

Я годами мечтал увидеть тебя на пороге. Увидеть, как ты стучишься с ребенком на руках. Услышать от тебя: "Ты был прав. Он твой". Но ты так и не вернулась. А у меня так и не хватило смелости пойти и по-настоящему найти тебя.

Теперь я знаю, что поздно. Что, возможно, ты никогда меня не простишь. Что, возможно, я даже не имею права писать это письмо. Но я никогда не переставал.

Никогда не переставал любить тебя. Никогда не переставал ненавидеть тебя. Никогда не переставал чувствовать пустоту без тебя.

Николас»

Слезы быстро катились по моему лицу, пока грустная улыбка трогала губы. Да, он всё еще любил её.

Прошло ровно шесть дней с тех пор, как я не видела его и не слышала. Я знаю, что он постоянно звонит Мелиссе, спрашивает о нас, но я пока не хочу слышать его голос.

Я боюсь, что, если уцеплюсь за его голос, это принесет мне такую же муку, какую чувствует наркоман в завязке перед дозой, которую не может получить. Я знаю, он верит, что так обеспечивает нашу безопасность, защищает нас — и, возможно, это правда. Но как объяснить ему, что без него мне кажется невозможным даже просто дышать?