Они это знают.

Я это знаю.

Но сегодня я не хочу об этом думать.

Когда мы садимся за стол в окружении елочных огней и зажженных свечей, в этом доме появляется какое-то особенное сияние.

Хрупкий покой.

Молчаливое соглашение.

Сегодня — только мы.

Мелисса поднимает бокал:

— За семью, которую мы выбираем сами.

К горлу подкатывает комок.

Томас касается моей руки под столом.

Мел весело зыркает на него:

— Я всё вижу, Джексон. Поменьше нежностей… а то меня сейчас стошнит.

И она улыбается.

И в этот момент я понимаю.

Настоящее чудо — не в том, чтобы притворяться, будто всё идеально.

А в том, чтобы принять наше несовершенство.

И в том, что, несмотря ни на что, мы здесь.

Вместе.

Неидеально идеальные.

Сломленные, но настоящие.

Неправильные, но живые.

И на сегодня мне этого достаточно.

Четыре месяца спустя.

— Тужься, Джун, тужься, милая, уже почти всё. Показалась первая головка!

Боль кромсает мой живот, словно раскаленное лезвие. Каждый вдох — это придушенный крик, каждая схватка — удар молота, дробящий мои кости. Руки акушерок удерживают меня, а пот заливает лоб и слепит глаза.

Я не хотела видеть ни одного из них. Ни Томаса с его одержимостью, тянущей меня в бездну, ни Тревора с его иллюзией стабильности, которая мне теперь тесна. Я заставила их остаться за дверью, потому что в тот момент тяжесть их присутствия была бы хуже боли, раздирающей меня на части.

Я слышу их голоса, приглушенные закрытой дверью. Слышу их сквозь собственные крики. Двое мужчин, которые разделили мою жизнь и которые теперь делят одно ожидание на двоих.

Хриплый, отчаянный стон срывается с моих губ. Я подаюсь вперед, вцепляясь пальцами в простыню так, будто могу вырвать клочок ткани и освободиться из этих тисков. Акушерка велит мне дышать, но я слышу лишь неистовый стук своего сердца и плач того, кто еще не родился. Я слышу его у себя в голове.

Томас барабанит кулаками в дверь, и я всерьез боюсь, что он её вышибет.

— Впустите их!

Я понимаю, что этот путь мы должны пройти вместе. Как бы мне ни хотелось, чтобы они не видели меня в таком состоянии, я не могу им отказать. Они заслужили право видеть это. Вспышка страха пронзает меня — она сильнее боли. Я не смогу вынести эти роды в одиночку.

Дверь распахивается с грохотом. Они влетают вместе, чуть не сбивая друг друга с ног. Томас с ледяными глазами, в которых ярость мешается с отчаянием; бледный Тревор с дрожащими руками. На миг я вижу их рядом — две крайности моей жизни, встретившиеся в этом аду.

— Не смейте выходить из этой палаты, иначе…

Боже, в собственных ушах я звучу как сумасшедшая. Мне хочется рыдать. Как они вообще терпят мои заскоки? Голос срывается, он пропитан слезами и потом.

Томас встает справа, сжимая мою руку с такой силой, будто хочет передать мне огонь, что сжигает его каждый день, как жизненную энергию. Тревор с другой стороны держит меня неуверенно, но крепко — хрупкий якорь посреди шторма.

Боль возвращается, сокрушительная. Я кричу. Но на этот раз я не одна. У меня есть они оба. И в это мгновение я понимаю, что ребенок, который вот-вот родится, принадлежит не только мне, но и той проклятой судьбе, что связала меня с ними обоими.

Первый крик прорезает воздух. Тонкий звук, но мощнее любого вопля. Мои слезы смешиваются с дрожащей улыбкой, застывшей на губах. Новая жизнь только что явилась в мир благодаря мне. Что-то нежное, чистое и настоящее родилось из чего-то сломленного и гнилого.

— Это девочка, девочка!

Слезы заливают лицо. И мне до безумия нравится видеть, как блестят глаза Томаса. То, что Тревор расплачется, я знала наперед. Он сам как ребенок. Такой милый.

Мне передают малютку, и я прижимаю её к себе. Она пухленькая, вся красная; пухлый ротик приоткрыт, обнажая розовые десны. Волосики редкие и светлые — вылитая куколка. Я улыбаюсь сквозь слезы, когда её крошечная ручка обхватывает мой мизинец.

Схватки возвращаются внезапно, словно разряд тока бьет прямо в матку. Я вспоминаю, что это еще не конец.

— Идет второй! — фыркает медсестра: габариты Томаса и Тревора явно мешают им работать. Я вспыхиваю, но вспоминаю, что они мало что могут возразить. Тревор забронировал для меня целое отделение. Лучшие врачи.

Я протягиваю дочку Томасу, и он берет её без тени страха, словно ждал этого всю свою жизнь. Я выгибаю поясницу — боль в утробе такая сильная, что я слышу, как ругается Тревор.

— Малышка, мне нужна твоя рука, — я киваю. Мне стоило бы извиниться, но сейчас мне плевать на всё. Сколько длится эта пытка? Должно быть, прошло часа три с первой схватки. Я надеюсь, что второй ребенок будет милостивее к своей бедной маме и выйдет побыстрее.

Мелисса в коридоре, висит на телефоне с родителями. Мэддисон и Эзра были в отпуске, когда у меня отошли воды. Узнав новости, они предложили сесть на первый же рейс и вернуться. Мы отказались. Пусть и они хоть иногда расслабятся.

В конце концов, так даже лучше. Дедушка Эзра оказался тем еще занудой: величайший мафиози Бостона и окрестностей проводит дни, собирая колыбели и коляски вместе с двумя приемными сыновьями. А вокруг меня и так хватает дерганых мужчин.

— Тужься, милая, тужься!

Входит Мел, прижимая телефон плечом к уху, и ободряюще улыбается, вытирая пот с моего лба. Боже, не знаю, что бы я делала без неё. Каждую гормональную истерику, каждую прихоть, сомнение и страх я переживала вместе с ней. Вместе с этими двумя здоровяками, конечно, но должна признать: в последние месяцы они стали просто невыносимо опекающими. Впрочем, это было предсказуемо.

У великого Макарена вот-вот появятся двое внуков. Слух разлетелся быстро, и мы стали мишенью. Мои дети еще не родились, а уже в опасности. Этого и следовало ожидать.

— А-а-а, черт!

Я тужусь изо всех оставшихся сил и, наконец, чувствую, как с последним рывком выходит второе тельце. Второй крик бьет по барабанным перепонкам. Он громче, требовательнее. Должно быть, мальчик. Мел подпрыгивает на месте так, будто это её дети, и вопит в трубку, не сдерживая восторга:

— Они родились!

— Это мальчик.

Доктор Календа выглядит облегченным. Он не перестает повторять, как редки естественные роды двойни. Малышка оказалась на руках у Тревора, который смотрит на неё в оцепенении. В отличие от Томаса, он более неуклюжий, напуганный и шокированный. Я удивлена, что Томас позволил ему её держать.

Тревор, кажется, не знает, куда смотреть. Его взгляд мечется от девочки в его руках к крошечному хнычущему комочку у меня на плече, затем на меня и на кровь, всё еще пачкающую мои бедра. Удивительно, как он не грохнулся в обморок.

Я ласкаю сынишку, целую его в лобик и перевожу взгляд на своего «доброго великана».

— Отдашь её мне, любовь моя?

В его глазах — тревога. Теперь я зову его «мистер Паника». Я улыбаюсь тому, как он боится сломать это крошечное создание у себя в руках. Он обращается с ней, как с хрустальной, и моё сердце бьется быстрее при виде этого.

— Да, положи её на другое плечо, им нужен контакт с матерью, я хочу, чтобы они взяли грудь, — властно вмешивается Томас. — Амелия чистая, приведите в порядок Александра и верните его ей. Мел, подай подушку для кормления, которую мы купили.

Календа смотрит на меня с недоумением.

— Джун, вы уверены? Кормить одного — это изматывающе, при двойне часто выбирают бутылочку. Когда они подрастут, будет сложно подстроиться.

— Док, ну серьезно, побольше позитива, — я, кажется, слегка на грани истощения. Если он думает, что заставит меня отступить, он ничего не понял. Я прекрасно знаю пользу материнского молока для иммунитета моих детей.

— Ладно, сдаюсь. Но будьте осторожны.