— Холодная война. Тотальная. Пощады не будет.

— У меня кое-что есть. «Братва» Волкова. Русские.

— Ты свихнулся, — он что, окончательно из ума выжил?

— Они единственные, кого Марроу боятся. У них есть оружие, люди, и для них не проблема стереть целые семьи с лица земли.

— Я знаю русских. Они не помогают бесплатно, — хотя, возможно, это наш единственный шанс.

— Верно. Не помогают. Но у меня есть предложение, от которого Волков не сможет отказаться.

Мой отец звучит уверенно.

— Что ты им предлагаешь?

— Себя. Своё имя. Свою сеть. Я стану их связным на этой территории. В обмен они дадут нам армию, которая нужна, чтобы уничтожить Марроу.

— Ты продаешь душу одному дьяволу, чтобы уничтожить другого.

— В этом-то и суть. Мы выбираем более предсказуемого дьявола.

— Дай мне время спрятать Джун и Мелиссу. Они здесь не останутся.

— Куда ты их отправишь?

— В Альберту. К отцу Джун. Это единственное место, куда люди Марроу не доберутся живыми.

— А ты?

— Я остаюсь здесь. Мы закончим эту войну своими руками. Моими руками. Это то же самое, что сделал бы и ты ради Мэддисон и ради нас.

Я завершаю вызов и надеваю куртку. Есть одно место, куда мне нужно зайти.

Удастся ли нам удержать эту линию до прибытия русских, или гнев Марроу настигнет нас раньше?

Тревор неподвижен, он в ловушке этой комы, которая перекрывает мне кислород похлеще любой войны. Я кладу руку ему на плечо.

— Держись, брат.

Это единственные слова, которые я ему говорю. В конце концов, вот кем мы стали, верно? Мы делим одну женщину — черт возьми, да. Но еще мы делим одну боль и воспитание детей, потому что, насколько бы они ни были моими, они так же и его. Он доказал, что достоин этого, всей своей поддержкой и любовью к Джун и малышам — даже когда я был просто придурком, готовым всё пустить под откос.

Семья. Вот кто мы такие. Конечно, альтернативная, странная, немного безумная, но всё же семья. И я не позволю никому её у меня отнять.

Я выхожу из больницы и на мотоцикле направляюсь к своей цели. Через двадцать минут я на месте и слезаю с байка.

— Сэр, всё готово, как только прикажете.

— Очень хорошо. Они скоро будут.

Я достаю письмо из кармана куртки.

— Не забудьте передать ей это.

— Слушаюсь, сэр.

Бумага выскальзывает из моих рук, а вместе с ней — и кусок моего сердца. Я хочу, чтобы они были в безопасности прежде, чем я шагну в ад, который меня ждет.

Говорят, что это сюрприз, что Томас хочет мне что-то показать, что я должна доверять.

И я верю.

За нами приехала машина и совсем недавно высадила нас прямо перед взлетной полосой. Водитель не проронил ни слова, как бы я ни пыталась выудить хоть какую-то информацию.

Мелисса идет рядом со мной в пугающей тишине, она слишком крепко прижимает к себе близнецов.

Перед нами возвышается великолепный джет, который, кажется, уже готов к взлету.

Ледяной воздух врывается в легкие, и что-то внутри меня кричит, что здесь что-то не так. Я поднимаюсь по трапу, сажусь в кресло, и вскоре входит стюардесса, протягивая мне конверт.

На нем мое имя. Его почерк.

Мне страшно, но я вскрываю его.

Джун,

Каждый раз, когда я пытаюсь быть вдали от тебя, я всё равно возвращаюсь. Даже когда не могу. Даже когда не должен.

Помнишь, когда я увидел тебя в первый раз? Когда прижал тебя к шкафчику?

Я никогда не говорил тебе этого, но правда в том, что ты уже тогда выносила мне мозг, а сама об этом и не подозревала.

Я обезумел от тебя с той самой первой секунды.

Запах ванили от твоих волос просто уничтожил меня.

Твои глаза — те самые, которые ты считаешь слишком обычными, слишком уставшими, слишком «какими-то не такими» — заставили меня потерять голову еще до того, как ты открыла рот.

А потом были твои загоны. Те, об которые ты вечно спотыкалась: о своем теле, о весе, о шрамах, которые не видел никто, кроме тебя. Твои тревоги, твои страхи, твои ночи, когда ты думала, что ничего не стоишь.

Джун, ты считала, что это недостатки. Я же видел в них доказательство того, что ты живая. Что у тебя хватило мужества пережить всё то, что сломало бы любого другого.

Для меня ты всегда была идеальной.

Идеальной, когда дрожала. Идеальной, когда смеялась. Идеальной, когда ненавидела меня и когда пряталась за своими комплексами.

Ты — единственное, ради чего я готов сжечь этот мир, и ты это знаешь.

И теперь, когда я отсылаю тебя, когда мне нужно оставить тебя на время, я хочу, чтобы ты помнила только одно: ты никогда не была для меня «недостаточно хорошей». Ты никогда не была «неправильной». Ты никогда не была обузой.

Ты была моей погибелью. И моим спасением.

Мы скоро увидимся. И когда это случится, ты станешь моей женой.

Навсегда твой, Томас.

И именно в этот момент я чувствую, как внутри меня всё умирает.

— Нет… нет, нет, нет! — я вскакиваю, задыхаясь, и бегу к люку, начиная колотить по нему руками. — Выпустите нас! Я должна вернуться к нему! Остановите самолет! Сейчас же!

Мелисса пытается перехватить меня, но я отталкиваю её.

— Он там! Он там один! Ты не понимаешь!

Мне не хватает воздуха, я сжимаю письмо в кулаке, сминая бумагу.

— Джун, Томас спасает нас, — я знаю, что она права, но мне плевать.

— Я не хочу, чтобы меня спасали! Я хочу его!

Рев моторов нарастает, джет вибрирует. Мы взлетаем, и я понимаю, что он действительно отослал меня. Далеко. Чтобы защитить.

Я ненавижу его. Я люблю его. Он меня уничтожает.

Я смотрю в окно, взлетная полоса исчезает, он исчезает, и я шепчу:

— Вернись ко мне, Томас… только посмей умереть, не сделав этого. Тревор… что будет с Тревором… Боже, нет…

Я бессильно сползаю на пол, и даже Мелисса не находит слов.

Её всхлипы сливаются с моими.

Мороз Альберты обжигает кожу, стоит мне сойти с джета. Я больше не чувствую ни рук, ни ног, ни собственного тела. Только пустоту с тех самых пор, как меня вырвали из Бостона, из его рук. Письмо Томаса скомкано в кармане — оно как нож, пульсирующий у самого бедра. Машина, встретившая нас, высадила нас перед огромным домом из темного дерева. Мелисса держит близнецов, а я не могу даже вздохнуть.

Дверь открывается, и на пороге появляется мужчина лет пятидесяти, которого я должна знать.

Меня предупредили.

Мне сказали, куда меня везут.

Это Николас. Мой отец, судя по всему.

Глаза точь-в-точь как мои, но жестче, полные вины. Он ничего не говорит. Я тоже. Ноги дрожат. Я делаю шаг, еще один, и когда оказываюсь перед ним, мой мир окончательно рушится. Колени подгибаются, дыхание обрывается. Я закрываю рот рукой, чтобы не закричать. Он подхватывает меня прежде, чем я упаду. Сжимает в объятиях так, будто ждал этого мгновения всю жизнь.

— Джун.

В канадском холоде, в его руках, я понимаю, что плачу не из-за него.

Я плачу, потому что Томаса нет рядом. Я плачу, потому что страх никогда больше его не увидеть убивает меня.

Я плачу, потому что Тревор в больничной палате, и я не знаю, проснется ли он когда-нибудь.

Николас берет меня за руку и заводит внутрь, как маленькую девочку, а не сломленную женщину. Как только я вхожу, тепло дома бьет меня так сильно, что перехватывает дыхание. Запах дерева и мыла не утешает — он разрывает меня на части. Я сажусь, а может, падаю, не знаю. Тело сдается.