Он отворачивается. Достает антисептик и бинт из какой-то разваленной тумбы.

— Покажи ногу, — ворчит он. — Не хочу, чтобы ты сдох у меня на полу.

Я наклоняюсь к нему. Он берет мою ногу своими мозолистыми руками.

— О чем вы вообще думали, врываясь вот так в дом к бывшему морпеху? — спрашивает он вдруг, будто мы ведем светскую беседу.

Томас усмехается. Холодно. Смертоносно.

— Морпеху и байкеру, — он откидывает волосы назад. — Думаешь, мы стали бы так рисковать, если бы история, которую мы тебе рассказываем, была лажей?

Мне почти хочется рассмеяться. Хотя не стоит — я тут в самом паршивом состоянии.

— Много же ты знаешь, а, пацан? — спрашивает Николас у Томаса.

— Твой «Monster», что стоит снаружи, говорит сам за себя.

Тысяча кубиков. Красный с черным. Модифицированный выхлоп, чтобы его слышали за километры. Фирменные запчасти от Arrow. О чем еще тут спрашивать?

Он чертов байкер. В этом нет никаких сомнений.

Я нашел его.

У этого ублюдка нигде не было ни одной фотографии.

Он был психопатом. Таким же, как я, Тревор или Эзра.

И именно поэтому он был нужен Джун сейчас, пока мы будем проводить зачистку ради неё и наших детей.

Я клялся себе, что такие люди, как Николас — те, кто сбегает, когда становится жарко — не заслуживают ответов.

Но он должен бороться за неё, черт возьми…

Джун — его дочь.

И это меняет всё.

Тревор ковыляет рядом со мной. Его нога в паршивом состоянии из-за этого проклятого капкана. К счастью, он был старым, а зубья — довольно тупыми. Скоро поправится. Если не подхватит столбняк.

Николас встретил нас как зверей: с ружьем и колючей проволокой.

И всё же мы вошли.

Потому что правду иногда нужно заталкивать в глотку силой.

В доме пахнет старостью, пылью и тишиной. Камин — единственное живое существо здесь. Он наблюдает за нами из-за бутылки; карие глаза — так похожи на глаза дочери. Если бы не они, он бы вообще не имел с ней ничего общего.

Он молчит. Ждет.

А у меня нет времени на игры.

— Джун — твоя дочь, — он колеблется лишь миг, и я продолжаю. — Ребенок, про которого тебе сказали, что он не твой. Та, чьего взросления ты не видел. Она всё еще дышит, вопреки всему. Вопреки тебе. Вопреки этому подонку Фенненсу.

Николас бледнеет. Это имя бьет по нему, как выстрел в упор.

— Нет.

Он делает шаг назад.

— Только не он. Он… не мог…

— Еще как мог, — мой тон режет, как лезвие. Маска мне больше не нужна, я снимаю её. Мне нечего бояться. — Он растил её как вещь. Он украл её невинность. Клеймил её кожу. Манипулировал ею, пока не сломал. А потом… он попытался сделать с ней то, чего каждый отец боится для своей дочери больше всего на свете.

Тишина. Старый морпех шатается и садится. Обхватывает голову руками.

Тревор смотрит на него с презрением, но молчит.

Настал момент показать, насколько убедительным я могу быть. Со словами или без.

— Джун выжила, но она не живет так, как должна и как того заслуживает. Её глаза полны невидимых шрамов. Ей снятся кошмары, которые никто не может прогнать. И кровь… кровь, которая кричит внутри неё.

Николас что-то бормочет, но я не слушаю. У меня осталась самая тяжелая часть правды, которую я должен выплеснуть ему в лицо.

— Фенненсу нужно было наследство. Он держал её в живых лишь до тех пор, пока она была полезна. Когда он решил, что она больше не нужна, он попытался её убить. Ему нужны были гонорары за книги женщины, которую ты любил.

Я встаю со стула и перегибаюсь через стол, разделяющий нас.

— У него не вышло. Потому что я его остановил. Я приставил пистолет к его горлу и спустил курок.

Николас поднимает взгляд. Внутри него что-то окончательно рушится.

Но я не чувствую жалости. Я вообще ничего к нему не чувствую.

— Да, я убил его. И сделал бы это еще сотню раз. Никто не смеет трогать Джун. Никто не лишит её голоса, тела, наследства и того, что принадлежит ей по праву. А тебя там не было, чтобы помешать. Ты её не спас. Но сейчас ты можешь сделать хотя бы одну вещь правильно: сказать ей правду, которую она ищет так давно.

Тревор с трудом поднимается.

— Мы закончили, Томас.

Я киваю.

Николас остается сидеть. Клянусь, я никогда не видел, чтобы человек так сжимался, становясь крошечным. Отец, который не знал, что он отец.

— Если ты попробуешь причинить ей боль, даже своим молчанием, на этой земле не будет места, где ты сможешь от меня спрятаться. Мы расскажем ей о тебе. Если она согласится тебя увидеть — ты нам скоро понадобишься.

Я выхожу из дома, и дождь хлещет меня по лицу, как пощечины.

Внутри я знаю только одно: неважно, сколько грязи в его прошлом, я всегда буду огнем, который сожжет любого, кто посмеет к ней прикоснуться.

Три недели спустя

Близнецы наконец-то уснули. Два крошечных, теплых, идеальных дыхания.

И я воспользовалась этим, чтобы хоть немного позаботиться о себе — впервые почти за месяц.

Пар еще поднимается над ванной, когда я встаю. Капля скользит от бедра к лодыжке, другая бежит по животу, всё еще чувствительному после родов. Я не прикрываюсь. Не хочу. Я хочу, чтобы они видели меня такой: обнаженной, живой, готовой. Я слишком долго была не у дел. Мне нужно снова почувствовать себя женщиной, а не только матерью.

Я тихо выхожу из комнаты с влажной кожей и прилипшими к спине волосами и нахожу их там, в гостиной.

Мои два проклятых греха.

Томас медленно поднимает взгляд, будто мир на его глазах только что умер и воскрес. Тревор же смотрит на меня всю — без стыда, без дыхания, без масок.

— Джун… — только и говорит он. Остальное — чистый голод.

Капли воды стекают между моих бедер, пока я подхожу ближе, и они следят за ними с жадностью зверей, которые слишком долго постились. Томас не дает мне даже закончить вдох: он хватает меня за бедро и усаживает на стол. Подходящее место, чтобы утолить его аппетит. Его пальцы скользят по коже моих плеч, затем между обнаженных бедер и тут же, без предупреждения, входят внутрь. Мое тело принадлежит ему — вот его послание.

Тревор кусает меня за шею сзади — сильно, слишком сильно, оставляя ту самую боль, которая прошивает позвоночник и зажигает меня изнутри.

— Ты так возбуждена, малышка, — рычит он мне в ухо. — Боже, Джун, ты думала об этом каждую ночь?

Я отвечаю сорванным стоном. Томас встает, берет меня за подбородок и заставляет смотреть на него, пока его пальцы трахают меня в медленном, злом ритме — будто он хочет наказать меня за то, что я так долго лишала его своего тела. Больше месяца. Я и не думала, что он продержится так долго.

— Скажи это, — приказывает он. — Скажи, что тебе нас не хватало.

— Мне вас не хватало, — шепчу я, задыхаясь. — Сделайте что-нибудь, прошу.

Тревор не ждет. Он быстро оказывается рядом с Томасом, который облизывает пальцы, испачканные в моих соках. Меня разворачивают в позу «раком» и наносят по ягодице такой удар, что я вижу искры. Он заламывает мне руку за спину. Я неподвижна, полностью в их власти. Я чувствую его дыхание вдоль моей спины, затем его рука раздвигает меня, позволяя каплям моей влаги падать на дерево.

Томас хватает меня за волосы, наматывает их на кулак и тянет голову назад, заставляя выгнуться дугой. Тревор меняет положение: теперь рука Томаса блокирует меня, а Трев входит в меня одним резким толчком.

Жарко.

Сильно.

Глубоко.

Стон вырывается из моего горла, пока стол вибрирует под моим телом. Томас целует меня так грязно, как только возможно, пока Тревор берет меня сзади так, будто ждал этого момента больше, чем саму жизнь.