Я замираю. Позвоночник леденеет. Я знаю, что это он. Мой отец.

Он стоит там и дышит так, будто имеет полное право здесь быть, право забрать детей, право превращать мое детство в гребаный ад. Будто он думает, что может забрать нас всех троих домой.

Я поворачиваюсь ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. Это те же глаза, что я вижу в зеркале с самого рождения. Но в его глазах нет ничего. Ничего, кроме безумия.

— Это мои внуки, — говорит он. — Я забираю их с собой.

— Нет, — это слово вырывается из самой души. Это не отказ. Это приговор.

Я прижимаю близнецов крепче. Он делает то же самое с пистолетом.

— Ты всегда был дерьмовым сыном, — выплевывает он. — Теперь будешь дерьмовым отцом.

Ярость поднимается из желудка, как яд. Но я не шевелюсь. Не могу. Если я дернусь, я могу навредить детям.

— Не подходи, — шепчу я.

Он улыбается. И стреляет. Вспышка. Гром. Пуля входит в моё левое плечо. Плоть горит. Мир содрогается. Дети кричат.

Черт, этот грохот выстрела, должно быть, показался им ужасающим.

Ярость продолжает кипеть в венах, как желчь. Но я не падаю. Я не могу упасть. Я никогда не упаду перед ним.

— Ты их не тронешь, — рычу я, стискивая зубы. Боль — это взрыв, но она меня не остановит. Я упираюсь в машину, разворачиваюсь всем телом, чтобы закрыть собой малышей. Он наступает.

— Тревор, позволь дедушке…

— Ты им не дед! — мой голос превращается в рев. Нет даже смысла говорить ему, что они не мои биологически. Он всё равно получил, что хотел: взбесил меня. — Ты просто человек, которым я всю жизнь старался не стать.

Он снова наводит пистолет. Но на этот раз не успевает выстрелить. На него обрушивается тень.

Томас.

Резкий удар. Глухой крик. Пистолет отлетает в сторону. Мой отец падает на колени. Руки на ребрах, дыхание сперто.

Томас придавливает его коленом к земле, вминая в грязь.

— Ты больше никого не тронешь, — шепчет он с леденящим спокойствием, которое страшнее любого насилия. Он оборачивается ко мне. Дети плачут, уткнувшись мне в шею. Кровь стекает по руке. Зрение плывет. Но я стою на ногах.

Подбегает Джун. Её голос срывается, когда она видит нас.

— Тревор… Тревор, нет…

— Я в порядке, — бормочу я, прислоняясь лбом к её лбу. — С ними всё хорошо.

Она берет моё лицо в ладони. Её слезы падают на щеки детей.

— Ты их защитил.

— Я же говорил. Ради тебя, ради них — я сделаю что угодно.

И пока Томас удерживает моего отца в грязи, я понимаю одно: я не тот человек, которого он растил. Я тот человек, который его уничтожил.

Как раз когда я собираюсь подняться, игнорируя боль во всем теле, Хантер Марроу вырывается из хватки Томаса и скрывается в лесу. Мы могли бы погнаться за ним, но того, что Александр и Амелия снова с нами, пока достаточно.

— Приказать им начать охоту? — очевидно, Томас имеет в виду Майка и Конрада.

— Нет, я уверен, что он вернется, и вот тогда ему уже не спастись.

В него попали — только это я осознаю, когда толстовка Тревора пропитывается алой кровью. Он дрожит, хоть и пытается это скрыть.

Он сильный, непоколебимый.

Он угрожает смертью сбежавшему отцу, но я-то вижу. Он сдается.

Он передает детей Томасу и оседает на землю. «Тревор...» — шепчу я. Но он меня не слышит. Рана на плече слишком сильно кровоточит, ткань насквозь промокла — красная, горячая. Слишком горячая.

— Томас! — кричу я. — Он теряет кровь!

Томас отводит взгляд от того места, где скрылся отец Тревора.

Он видит. Он понимает. Его глаза превращаются в сталь.

Я подхожу к Тревору и глажу его по щеке, пока он смотрит на меня угасающим взглядом.

— Джун... — едва выговаривает он. — Не... не оставляй их... — он указывает на детей. У него начинается бред.

— Не оставлю, — клянусь я, забирая Александра и Амелию у Томаса и поднося их к нему.

Он умудряется погладить их, едва заметно кивает. Улыбается.

А потом его пальцы соскальзывают в грязь, и веки смыкаются.

И я кричу.

Мир исчезает. Снег, машины, Томас, дыхание детей, которые плачут вместе со мной, чувствуя мои вопли. Все рушится.

Томас подходит ближе и осматривает его.

— Он потерял слишком много крови, — рычит он. — Слишком много.

Конрад сбегает вниз. Майк открывает заднюю дверь их внедорожника, который, в отличие от нашего, остался цел. Майк прижимает телефон к уху — вызывает скорую, кого-то из «своих», кто не задает вопросов.

Надеюсь, кого-то очень быстрого.

— Давай! Живо! — Томас поднимает его так, будто он легче ветра, но я вижу, как дрожат его руки. Это не от тяжести. Это страх. Настоящий страх.

Проходят секунды, минуты.

Лицо Тревора становится всё бледнее, он так и не пришел в сознание.

Приезжает белый фургон — их скорая. Двери распахиваются, из машины выбегают люди в черном.

Его укладывают на носилки. Парамедики окружают его. Один прижимает марлю к ране. Другой готовит капельницу. Еще один проверяет дыхание.

— Тахикардия... давление падает...

— Плохо, — бормочет кто-то. — Совсем плохо.

Я стою там. Неподвижно. Разбитая вдребезги. С моими детьми, прижатыми к груди. И не могу пошевелиться.

Всё мое тело парализовано. Я будто тону стоя.

— Нужно ввести седативное! — орет парамедик. — Если он впадет в шок, мы его потеряем!

— Нет! Нет! — кричу я, теряя голос. — Он должен...

— Джун, — говорит Томас, кладя руку мне на плечо. — Дай им его спасти.

Но я не хочу его отпускать. Не хочу. Не могу. Тревор — моя опора. Если упадет он, рухнем мы все.

Неделю спустя

Во всей этой кутерьме пуля сместилась. Она прошла из плеча вниз — ровно настолько, чтобы задеть подмышечную артерию.

Кровопотеря была слишком великой.

Его ввели в состояние медикаментозного сна и подключили к капельницам.

Никто не знает, сколько он пробудет в таком состоянии.

Проснётся он или нет — теперь зависит только от него самого.

Монитор издаёт медленный писк. Глубокий. Постоянный. Звук, который говорит: «Жив, но далеко».

Жив, но в подвешенном состоянии. Жив, но не с нами. Погружён в искусственную тишину сна, который так похож на смерть. В кому, из которой он должен захотеть вернуться.

Ради нас. Ради меня. Ради наших малышей.

Потому что, если он не очнётся… я этого не переживу.

Я не смог защитить своих детей.

Её.

Человека, которого она любит.

Клянусь той любовью, что я чувствую к Джун: этот ублюдок познает такие пытки, которые никто не должен даже воображать.

Тревор не проснется — по крайней мере, не скоро.

И я не могу сказать ей об этом. Это уничтожит её.

Мы сменили дом. Наша комната — та самая, что мы строили дрожащими от любви руками, — сегодня превратилась в пыль и руины. Люди Марроу взорвали охотничий домик.

Джун знает лишь то, что мы переехали в Бостон, в её старый дом, чтобы Тревор получал лучший уход из всех возможных.

Уже неделю гибнет по двадцать пять человек в день — все они принесены в жертву в попытке защитить нас, пока клан Марроу продолжает искать брешь в нашей обороне.

Скоро мне придется увести их из этого ада. Мои дети не будут здесь расти. Нет.

Тревор должен прийти в себя.

Он пожертвовал собой ради моих детей… и теперь я пожертвую собой ради него.

Звонит телефон. Это Эзра.

— Как думаешь, сколько у нас времени, прежде чем Марроу поймут, где мы?

— Мало. Слишком мало. Они уже разбили два отряда. Если они перейдут линию порта, нам конец.

— Значит, это война. Не стычка. Настоящая война.