Я не живу, я влачу существование, которое рискует остаться без них обоих. Без отца моих детей, которого могут убить в любой момент. Без мужчины, который стал опорой моей жизни и принял пулю, защищая близнецов. Мне кажется, будто я уже потеряла их обоих. Именно тогда, когда я думала, что наконец обрела счастье, его вырвали у меня из рук.

Единственное, что удерживает меня от падения в бездну, — это мой отец.

Папа.

То, что я прочитала письмо, которое он написал маме, будто открыло лучик света в бесконечной тьме, готовой меня поглотить. Я почувствовала себя ближе к нему; я понимала, что он чувствует, и мы разделяли тоску по одному и тому же человеку. Это жестокая связь, но настолько глубокая, что я знала: ничто не сможет её разорвать.

То, как он заботился обо мне, о близнецах и даже о Мелиссе, согревало мне сердце, не давая окончательно рухнуть. Видеть, как суровое и аскетичное лицо бывшего солдата тает от того, что Амелия вцепилась ему в бороду, издавая бессмысленные звуки, — это было бесценно. Иногда я видела то же самое выражение, когда он смотрел на меня. Каждый раз, когда я рассказывала ему о своем детстве, он светился от гордости за мои успехи и утешал меня в моих поражениях, пусть даже с тех пор прошли годы.

Это было новое тепло, привязанность, которой я была лишена так долго — как и он был лишен радости иметь ребенка. Но теперь мы оба восполняли это.

Вместе.

Я только хотела бы, чтобы Томас и Тревор были здесь, с нами.

Три месяца спустя

Я больше не знаю, какой сегодня день. Не знаю, сколько часов я проспал. Я даже не помню, скольким людям я угрожал, скольких преследовал или оставлял пялиться в потолок с вырванным языком. Я знаю только одно: за неделю я практически стер людей Марроу с лица земли в этой стране.

Каждую ночь — новый склад. Каждую ночь очередная красная точка на карте исчезала в пламени или под грохот детонаций, которые Эзра готовил с той улыбкой психопата, которую знаю только я. Каждую ночь еще один кусок их империи превращался в руины.

Я не чувствую жалости.

Я не чувствую раскаяния.

Я не чувствую вообще ничего.

Потому что они ничего не чувствовали, когда вырывали у меня Джун и моих детей. Они ничего не чувствовали, когда посылали вооруженных людей к охотничьему домику. Они ничего не чувствовали, когда бросили её там — напуганную, одинокую, с младенцами на руках.

А я — чувствовал. Я чувствовал всё. И теперь я возвращаю должок.

Первый склад был легкой добычей: двое охранников, старые ворота, документы, которые отлично горели в ночи. Второй… там была кровь повсюду. Там я потерял терпение. Там я перестал пытаться «посылать сообщения». Я просто захотел закончить работу.

Третий я взорвал издалека. Четвертый мы брали вместе с русскими. Они смеялись, я — нет. Смешного было мало. Пятый… этим я насладился. Там был один из сводных братьев Тревора — выродок от одной из многочисленных интрижек этого дерьма, его отца. Тот самый, который всегда слишком много болтал. Теперь он молчит навсегда.

Я выпотрошу их. Оставлю без гроша. Заставлю выйти на свет. Потому что, когда взлетит на воздух последний склад, когда последний человек Марроу побежит, как крыса, Эзра его выследит. А я уже буду там, с окровавленными руками, готовый довершить дело.

Каждый раз, когда я нажимаю на спуск, я вижу лицо Джун перед её отлетом в Альберту.

Бледная. Изнуренная. Прижимает детей к груди так, будто за ней гонится весь мир.

Благословляю Мелиссу за то, что она постоянно держит меня в курсе. Я не буду ждать, пока они снова придут за Джун. Я истреблю их первыми.

Мне говорят, что я перегибаю палку. Что я захожу слишком далеко. Что на войне нужно воевать головой, а не только кровью. Но эти люди не знают, каково это — видеть, как любимая женщина боится собственной тени. Они не знают, что значит видеть, как у неё дрожат руки, когда она слышит шум подъезжающей машины. Они не знают, что значит чувствовать себя беспомощным.

Я больше никогда не буду беспомощным.

На этой неделе я уничтожил почти всё. На следующей… на следующей я принесу им хаос.

И если Марроу хочет остаться в живых, ему придется сдаться самому. Потому что я не остановлюсь.

Не раньше, чем Джун и дети будут в полной безопасности. Не раньше, чем этот ублюдок упадет на колени передо мной.

Не раньше, чем я закончу то, что начал.

Мир возвращается ко мне, как удар под дых. Сначала звук. Потом свет. Потом боль. Та самая глухая, глубокая боль, которая напоминает тебе о том, что кто-то в тебя выстрелил… и что ты был достаточно идиотом, чтобы подставиться под пулю ради спасения своих детей.

Легкие обжигает, когда я пытаюсь вдохнуть глубже. Кто-то со мной говорит. Мужской голос. Кажется усталым.

— Спокойно, Тревор, ты возвращаешься. Дыши. Вот так, молодец.

Да мне плевать на «спокойно».

Первое, что проносится в голове — сильнее боли, сильнее засохшей на мне крови, сильнее медленного писка приборов, — это имя.

Джун.

Писк монитора учащается.

Комната вращается, искажается, вызывает тошноту. Боже, меня сейчас вывернет. Пытаюсь приподняться. Руки не слушаются. Чувствую, как что-то удерживает меня. Руки. Сильные.

— Не дергайся, идиот, — ворчит кто-то. Эзра. Его голос, охрипший от бессонных ночей, бьет по ушам.

— Джун, — бормочу я, а может, кричу. Не знаю. Рот работает не так, как раньше. Вырывается ломаный звук, выдранный из горла. — Где Джун? Где она?

Эзра прижимает меня обратно с оскорбительной легкостью.

— Она в безопасности.

Но его взгляд… его взгляд говорит о другом. Он говорит о том, что он плакал, что он сражался, что он видел слишком много.

— Я хочу её видеть, — голос дрожит. Какое же дерьмо. Я звучу слабо. Ненавижу быть слабым.

Эзра вздыхает и проводит рукой по бороде.

— Её спас Томас. И Николас. И эти двое гребаных русских. Не переживай, — он наклоняется ко мне. — Но ты был мертвецом приличное время, парень.

Гребаные дни, когда меня не было рядом с ней. Дни, когда Джун, должно быть, думала, что снова потеряла всё. Опять.

Ярость скручивает желудок, как неуправляемые тиски. Я толкаюсь от каталки, от медицинских стоек, от всего. Плевать, если разойдутся швы. Мне нужна Джун. Я должен её чувствовать. Видеть, что она дышит. Что дети в порядке. Что она не одна.

Эзра чертыхается.

— Да замри ты, Христа ради! Ты же снова себя убьешь!

— Вези меня к ней! — это не просьба. Это мольба. Это приказ. Это проклятие.

Эзра закрывает глаза, признавая поражение. Он знает, что я не отступлю. Знает, что я вырву себе сердце, лишь бы добраться до неё.

— Вези меня к Джексону, сейчас же! — приказываю я Эзре.

— Томас никогда не позволит тебе снова подставиться под удар. Он знает, что это её убьет.

— Это мой гребаный отец, мой! Это должен сделать я. Понимаешь? — я бью кулаком так сильно, что иглы капельниц вылетают из руки. Ту, что остается в другом запястье, я просто вырываю. Брызги крови повсюду. Плевать. Я хочу видеть кровь. Кровь моего отца, текущую до тех пор, пока не настанет его конец.

— Сегодня ночью засада. Мы его возьмем. У Ивановича с ним деловая встреча, и старик не знает, что русский уже давно на нашей стороне. Ты не в состоянии драться или что-то делать. Ты можешь только пустить ему пулю в голову. Ясно?

Ни хрена мне не ясно. И он прав. Но я хочу видеть его мертвым.

— Ясно.