Мы изучали его днями. Каждое движение. Каждого охранника. Каждый запасной выход. Каждую привычку этого куска человеческого дерьма по имени Хантер Марроу.

Мне плевать, что он «отец» Тревора. Для меня он — просто мишень. Мишень, которая всё еще слишком много дышит.

Эзра рядом со мной, сидит на ящике с патронами в черном фургоне. В десятый раз проверяет детонаторы, будто одно прикосновение к ним доставляет ему удовольствие.

— Как скажешь, Томми-бой, — бормочет он. — Я захожу справа, ты слева. Русские берут тыл.

Я киваю. Слова не нужны.

Это не миссия. Это запланированная казнь. С одним условием: Марроу не должен подохнуть раньше, чем окажется перед Тревором. Нам нужно, чтобы он посмотрел ему в глаза. Нужно, чтобы он понял, кого он вырастил… и кто в итоге его уничтожит.

Фургон тормозит. Воздух становится плотнее.

Перед нами заброшенный ангар, где Марроу решил встретиться с Ивановичем и его людьми, чтобы «восстановить позиции». Он не знает, что два дня назад мы взорвали его главную базу. Не знает, что мы истребили половину его людей. Не знает, что вся сеть, которую он строил годами, уже превратилась в пепел.

Тупой ублюдок.

Эзра пинком открывает дверь. Ледяной воздух врывается внутрь, как нож.

— Пошли заберем подарок на день рождения для Тревора, — смеется он.

Я — нет.

Когда я вышибаю первую дверь, двое охранников выходят проверить шум. Я хватаю их за горло. Не кричу, не стреляю. Мне плевать, кто они такие. Я просто делаю свою работу.

Моя работа — защищать Джун. И Тревора. И всё, что мы построили.

Вхожу. Темнота. Звук шагов. Один из русских проламывает череп какому-то парню железной трубой. Эзра вырубает свет. Хаос.

И тут я вижу его.

Марроу.

Человек, который пытался убить Джун. Человек, который хотел забрать детей. Человек, который выстрелил в собственного сына, будто тот — пустое место.

И у него хватает наглости смотреть на меня с яростью.

— Ты... — бормочет он.

Я едва заметно улыбаюсь. Холодно. Смертоносно.

— Кричать умеешь? — спрашиваю я его.

Эзра заходит со спины и впечатывает ему удар рукояткой пистолета в затылок. Марроу падает на колени, хрипя. Я почти получаю удовольствие, видя его слабым. Но этого мало. К счастью, для этого есть Тревор.

Я кладу руку ему на голову и вжимаю её в землю.

— Я отвезу тебя к тому, кто тебя очень ждет. И кто хочет тебя гораздо сильнее, чем я тебя ненавижу.

— Тревор... — лепечет он. — Он жив?

— К несчастью для тебя.

Мы надеваем на него наручники. Натягиваем на голову черный мешок. Вытаскиваем наружу. Он орет. Умоляет. Плюется. Это ничего не меняет.

Мы грузим его в фургон, как уже дохлое животное. Я сажусь впереди, Эзра — сзади него с улыбкой, обещающей боль.

— Ты уверен, что Тревор готов? — спрашивает он.

— Он готов больше, чем ты думаешь.

— А ты?

Я смотрю ему в глаза:

— Я просто хочу увидеть этого подонка на коленях перед моим братом.

Дорога до Альберты долгая. Но не настолько, чтобы помешать нам доставить Марроу именно туда, где ему место: к ногам больничной койки Тревора, который как раз приходит в себя с запасом ярости, достаточным, чтобы разнести этот мир в щепки.

И когда мы приедем, когда с его головы сорвут мешок, когда Тревор посмотрит ему в глаза — нас уже ничто не остановит.

Марроу не заслуживает суда. Не заслуживает жалости. Не заслуживает ничего.

Он заслуживает Тревора. А Тревор заслуживает свою месть.

Его ставят передо мной, привязанным к стулу. Марроу. Мой «отец».

Я прислоняюсь к бетонной колонне, испачканной грязью, в каком-то ангаре посреди глуши — слишком скудное лобное место для человека, который одним своим существованием разрушил столько жизней.

Человек, который бросил меня на полу, задыхающегося, с пулей у самого сердца. Человек, который хотел забрать моих детей. Который хотел отнять Джун. Который оставил бы нас всех мертвыми, даже не моргнув глазом.

Я должен наслаждаться этим.

Местью.

Медленной пыткой.

Тем, как стекает кровь и как в его глазах разгорается ужас.

Я знаю. Должен. Так поступил бы любой на моем месте. Об этом я мечтал, пока был в коме, пока мое сознание не понимало, жив я или мертв.

Но как только я смотрю на него, я не чувствую ничего. Ничего, кроме огромной тяжести, которая давит на грудь.

Джун. Дети. Их крошечные ручки на моих ладонях. Их тихое дыхание, которое я чуть не потерял. Их истошный плач, когда выстрел прогремел так близко от них. Глаза Джун, когда она вошла в больничную палату и думала, что я умираю, прежде чем меня ввели в кому.

Это я никогда не вырву из своего сердца.

Эзра что-то говорит где-то позади. Томас молчит, наблюдает. Они знают, что это моя война. Что выбор за мной.

— Тревор, — тихо произносит Томас. — Когда будешь готов.

Готов. Готов к чему? Стать таким же, как он? Снова терять время? Оставаться здесь, пока Джун ждет меня, в ужасе, что я больше не вернусь?

Марроу дергает головой, мешок на ней слегка колышется.

— Делай, что должен… — лепечет он. — Все равно у тебя кишка тонка.

И в этот момент что-то внутри меня ломается. Не из-за провокации. А от осознания того, что на самом деле я хочу не видеть его медленную смерть. Я хочу видеть Джун живой. Видеть, как растут мои дети. Прижимать их к себе. Я не хочу быть вдали от них ни секундой дольше.

Я поднимаю пистолет. Рука не дрожит. Сердце — да.

Эзра затаил дыхание. Томас не шевелится. Марроу смеется. Грязным, сдавленным, уродливым смехом. Последним в его жизни.

— Ты не заслуживаешь ни секунды моего времени, — мой голос хриплый, полный чего-то, что обжигает всё от горла до желудка.

Я нажимаю на курок. Один раз. Этого достаточно. Резкий, чистый выстрел.

Марроу падает вперед, как марионетка с обрезанными нитями. Звук его тела, ударившегося о землю — глухой. Финальный. Реальный.

Тишина.

Абсолютная тишина.

А потом… я рушусь.

Ноги не держат, я сгибаюсь пополам, пистолет выскальзывает из руки. Слезы, эти предательницы, подступают к глазам, не спрашивая разрешения.

Я плачу не по нему.

Я плачу обо всём остальном.

Обо всём, что привело меня сюда.

Обо всём, что я мог потерять.

О Джун.

О детях.

О моей матери.

О самом себе.

Томас хватает меня за плечо. Ничего не говорит. И не нужно.

— Я хочу к ней, — шепчу я, срывая дыхание. — Хочу видеть своих детей. Сейчас же. Немедленно. Я больше не хочу ничего упускать.

Томас кивает. Эзра проводит рукой по лицу, почти удивленный.

— Пошли, — говорит он тихо. — Ты достаточно победил. Пора возвращаться домой.

Домой.

К Джун.

К малышам.

Я поднимаюсь, всё еще дрожа, но решительно. Тело Марроу остается там, на полу. Кровь из его головы пачкает пол заброшенного строения, в котором мы находимся.

Мне больше нет до этого дела.

Он больше никто.

Я выбрал жизнь.

Свою.

Их.

И теперь я хочу только одного. Бежать к ней и обнять тех, кто вернул меня назад из тьмы.

Небо Альберты кажется нарисованным. Лазурное, чистое, нежное — как затишье после многомесячного шторма. Воздух холодный, но прозрачный, он пахнет хвоей и влажной землей. Сад перед домом из темного дерева раскинулся, словно маленькое убежище посреди пустоты, окруженное высокими безмолвными деревьями.

Мы с Николасом заканчиваем последние приготовления: белые орхидеи по бокам арки, простые деревянные стулья, расставленные ровными рядами, свечи в стеклянных цилиндрах, чье пламя слегка подрагивает на ветру.