— Идеально, — бормочет Николас, и его голос подрагивает от волнения. — Она этого заслуживает.

Я киваю, поправляя выбившийся цветок.

— И она не должна ни о чем догадываться. Никаких спойлеров, — добавляю я, задорно щелкнув языком.

Странно снова смеяться после всего, что произошло.

За нашими спинами, чуть поодаль на веранде, молча наблюдают Томас и Тревор. Томас неподвижен, напряжен, весь в черном — в нем по-прежнему чувствуется та готовность разнести весь мир ради тех, кого он любит. Тревор рядом с ним, в инвалидном кресле; он всё еще бледен, но жив, а его голубые глаза сияют так ярко, как никогда прежде.

Оба они, едва покончив с делами против Марроу, прыгнули в частный джет и помчались сюда. Первым делом они бросились вдыхать запах близнецов и долго-долго смотрели на спящую Джун. Кто бы мог их в этом винить.

— Ну что, готовы? — спрашивает Тревор с усталой полуулыбкой, его голос всё еще звучит слабо.

— Да, — отвечает Томас, не сводя глаз с сада. — Приведем её к нему... как положено.

Джун спит. Наконец-то. Утренний свет просачивается сквозь легкие шторы и освещает её лицо. Дышит она медленно, спокойно.

Я слегка касаюсь её руки.

— Эй, Джун, просыпайся.

Она едва шевелится и приоткрывает глаза.

— Что случилось? С детьми всё в порядке?

— Всё отлично, — улыбаюсь я. — Наоборот, у нас сегодня одно очень милое дело.

Джун смотрит на меня в замешательстве, голос еще сонный и невнятный.

— Очень милое дело?

— Фотосессия.

— Для детей?

— Да, — вру я с поразительной естественностью. — Декорации в саду: цветы, красивый свет... всё как полагается для чудесной мамы, которая заслуживает великолепных снимков.

Джун колеблется секунду, но потом поддается на уговоры. Она устала, но мысль о том, чтобы сделать что-то для близнецов, согревает ей сердце.

Я открываю шкаф и достаю платье. Белое. Легкое. Мягкое, как молоко.

Джун хмурится.

— Оно слишком элегантное.

— В том-то и дело. Ты их мама. Будешь выглядеть потрясающе. Поверь мне.

Джун надевает его. Она смотрит в ростовое зеркало на стене и замолкает, удивленная. Почти растерянная. Женщина в отражении кажется другой. Сильнее. Более живой. Словно заново рожденной.

— Пойдем, — тихо говорю я. — Пока дети не раскапризничались.

Джун переступает порог.

Делает два шага.

И мир переворачивается.

Орхидеи. Стулья. Украшенная арка. Священник, стоящий у аналоя.

И затем — они.

Томас. Впереди всех. Стоит. Весь натянутый как струна. Невероятно красивый в своем черном костюме. Его глаза блестят, полные чувств, которые он сдерживал слишком долго.

Тревор. Чуть позади. В инвалидном кресле. Живой. По-настоящему живой. С улыбкой, от которой перехватывает дыхание. Всклокоченные волосы, видимые шрамы и глаза, полные любви.

Джун замирает. Дыхание перехватывает, она прижимает руку к губам.

— Вы?..

Голос срывается.

Томас делает шаг вперед. Тревор слегка подается на колесах.

И Джун сдается.

Колени подкашиваются. Она почти падает на землю, но я тут же вмешиваюсь, поддерживая её.

Джун плачет. Дрожит. С трудом хватает ртом воздух. Её взгляд мечется, не останавливаясь: Томас, Тревор, Николас, священник… и снова Томас.

— Джун, — шепчет мой брат, медленно приближаясь к ней. — Я же говорил тебе, что женюсь на тебе.

Он опускается перед ней на колено.

— Я знаю, ты ждала фотосессию… она тоже будет, но сначала… сначала наша свадьба.

Джун закрывает рот руками, глядя на него сияющими от слез глазами. Из груди вырывается отчаянный, неверящий, хриплый всхлип.

Тревор с трудом поднимается из кресла. Его лицо всё еще бледное, и после месяцев полной неподвижности ему тяжело стоять долго, но он берет её за руку.

— Это наше начало, детка. Ты, я, он и дети. Семья, которую мы выбрали. Никакой войны, никакого страха — только мы.

Джун качает головой.

— Я не готова, у меня нет… я не знаю, смогу ли…

Томас берет её лицо в свои ладони.

— Ты всегда была готова. Это мы заставили тебя ждать.

Тревор едва заметно улыбается.

— Посмотри на сад, посмотри на отца, посмотри на Мэл. Никто больше не причинит тебе боли. Никогда. Мы больше не оставим тебя одну. Это единственная клятва, которая имеет значение.

Томас дышит медленно; он напряжен, растерян, и, кажется, ему даже немного страшно. Он уничтожает мафиозные кланы так, будто играет в «Риск», но сейчас дрожит перед своей будущей женой.

— Джун, — бормочет он, и мне кажется, я слышу, как дрожит его низкий голос. — Я знаю, это не та свадьба, о которой мечтает каждая девушка, и, возможно, мы… немного странная семья. Но ничто не сделает меня более цельным, чем ты здесь, рядом со мной. Ты выйдешь за меня?

Джун делает судорожный вдох.

Снова оглядывает всё вокруг.

Арку. Цветы. Небо. Их.

И затем улыбается.

Улыбкой ломаной, омытой слезами, но настоящей.

— Да, — шепчет она. — Я согласна.

Томас на секунду закрывает глаза, будто этот момент поддерживал в нем жизнь долгие годы. Тревор сжимает её руку еще крепче.

Позади мы с Николасом обмениваемся взглядами. Гордость. Облегчение.

Священник открывает книгу. Утренний свет падает на них. Орхидеи тихонько колышутся, словно дышат.

Эта семья, наконец-то, начинает жить.

Потому что семья — это не кровь.

Это выбор. Это стойкость. Это любовь.

Прошло шесть месяцев. Шесть месяцев с той ночи, когда я верила, что мир вырвет у меня всё. И вот я здесь, в Альберте, под розовым утренним небом, которое словно обнимает меня каждый раз, когда я открываю заднюю дверь.

Деревянный дом тихо скрипит под ногами, когда я выхожу на порог. Пахнет кофе и сливочным печеньем. Даже не знаю, кто его приготовил — может, Мелисса, а может, Николас. Папа, каким бы угрюмым и ворчливым он ни был, оказался отличным поваром.

Я спускаюсь по ступеням в сад, сжимая в руках теплую чашку, и останавливаюсь перед деревянной аркой. Она всё еще там. Орхидеи живы — ослепительно белые, идеальные. Николас ухаживает за ними так, будто они — часть его сердца. Для моего сердца они уж точно стали таковыми. Это память о дне, когда я сказала «да». О дне, когда я впервые в жизни перестала бояться.

— Детка, иди сюда, холодно.

Это голос Тревора.

Я оборачиваюсь и вижу, как он медленно идет по влажной траве. Он ходит. С тростью, пока его ноги, слишком долго бывшие неподвижными, крепнут день ото дня — но он идет. Каждый шаг — это победа, вызов смерти, обещание жизни. Он догоняет меня, обнимает за талию и прижимается лбом к моему виску.

— Снова думаешь о том дне? — спрашивает он.

Я киваю.

Дверь открывается снова. На этот раз это Томас.

Он несет детей на руках, по одному с каждой стороны, словно они одновременно и его броня, и его слабость. Дочка смеется, едва завидев меня, сынишка зевает.

— Наше племя проснулось, — говорит он, и этот низкий, уверенный тон проникает мне прямо в сердце.

Я беру дочку на руки. Тревор держит сына. И вот мы здесь, все пятеро, сидим на деревянных стульях в саду под чистым небом Альберты, как обычная семья.

Вот только обычными мы никогда не были.

Да и к черту нормальность, в конце концов.

Я поднимаю взгляд на дом. В окне я вижу Николаса. Он молча наблюдает за нами теми самыми блестящими от слез глазами, которые я теперь так хорошо знаю. И когда Мелисса подходит к нему со спины и гладит его по руке, он улыбается. Полной, искренней улыбкой.

Из тех, что рождаются только тогда, когда ты перестаешь всё терять.

Дети спят. В доме тишина. Я возвращаюсь в сад.

Звезды над Альбертой кажутся совсем близкими — кажется, до них можно дотронуться пальцем. Воздух свежий, но он меня не пугает. Я сажусь на деревянную ступеньку.