Мы проторчали в этом торговом центре еще два часа. И, как и следовало ожидать, я единственный, кто едет на мотоцикле. Остальные трое катят к домику на машине. А всё почему? Потому что у меня за спиной столько коробок, закрепленных тросами, резинками и божьей помощью, что в случае аварии я сам буду выглядеть как наряженная рождественская елка.

Я фыркаю, глядя на проносящуюся под колесами дорогу. Черт, как же медленно.

Мне хочется прибавить газу, но нельзя. Если я рискну превысить скорость, всё это барахло разлетится к чертям. А учитывая, что Мел расплачивалась моими деньгами, в дураках останусь только я.

Мел… моя младшая сестренка.

Я до сих пор помню, как когда-то давно прочитал отчеты социальных служб, после которых нас и отправили в приют.

Мальчик, 2 года: одежда и тело измазаны собственными фекалиями. Недоедание и серьезные ссадины на руках, ногах и животе. Подтвержденные следы физического насилия.

Девочка, 2 года: без сознания от истощения. Крайняя степень истощения.

Оба взрослых субъекта обнаружены в состоянии наркотического опьянения, присутствие несовершеннолетних не осознают.

Я отвалил кучу денег, чтобы прочитать эту карточку.

Сжимаю руль до белизны в пальцах.

Почему это лезет в голову именно сейчас?

И почему, черт возьми, до сих пор так больно?

Мои биологические родители. Эти два ублюдка, которые обращались с нами как с дырявыми носками, брошенными в стиралку.

Эзра и Мэддисон считали, что нам с Мел стоит навестить их в тюрьме. Сказали, это будет терапевтично. Хотя бы для того, чтобы плюнуть им в рожу.

Но мы так этого и не сделали.

Хотя, может, они и были правы. Возможно, тогда вспоминать об этом было бы не так мучительно.

Да и вообще, сейчас я бы об этом, наверное, даже не думал.

Убираю руку с тормоза только для того, чтобы залезть в карман. Да, я собираюсь совершить глупость. Снимаю шлем и прикуриваю сигарету.

Боже, как же неудобно курить, когда ты за рулем байка.

Но клянусь, это последняя.

24 декабря

Я уже полчаса разглядываю эту огромную елку. Две недели назад мы из кожи вон лезли, чтобы её нарядить. Джун командовала нами как заправский сержант, раздавая приказы со своих неполных метра шестидесяти — этакая восторженная блондиночка.

Готов поспорить, Мелисса наделала кучу фоток и рано или поздно использует их для шантажа. Больше всего меня напрягает тот кадр, где на мне эта гребаная шапка с оленьими рогами.

Я выглядел нелепо.

Клянусь, я готов был её сжечь.

Сейчас мы с Тревором сидим за кухонным столом. Молча. Ждем, пока эти двое нас позовут. Без понятия, что они там затеяли, знаю только, что из гостиной доносится их хохот. Кажется, они даже что-то уронили.

— Думаешь, у них получится? — Тревор посмеивается.

— Пока потолок не рухнул нам на головы, надежда есть.

Я поднимаю взгляд на настенные часы. До полуночи осталось всего десять минут, и я начинаю невольно бить ногой под столом. Коробочка, которую я недавно купил, кажется, прожигает мне кожу. Не знаю, рискованный это шаг или нет.

Но за эти дни мы с Джун снова сблизились. Были прикосновения, взгляды. Мы оба совершили поступки, о которых жалеем, но мы преодолеваем эти препятствия. И я хочу быть рядом с ней. Даже если это значит принять присутствие Тревора в её жизни.

— Входите! — слышу я крик Мел. Но когда открываю дверь в зал, ни хрена не вижу.

Там полная темнота.

А потом вспыхивает свет. Комната становится похожа на маяк в ночи на необитаемом острове. Повсюду развешаны крошечные белые огоньки, вперемешку со светлыми и красными шарами всех размеров. Некоторые похожи на снежки. На полках застыли белоснежные олени. Огромный эльф делает вид, будто карабкается на елку по деревянной лестнице.

А она стоит там. Улыбается.

Мне почти хочется рассмеяться. Атмосфера здесь более рождественская, чем в деревне Санта-Клауса. Чувствую себя ребенком.

Ребенком? Нет, бред. У меня никогда не было елки. У Эзры и Мэддисон с Рождеством связаны паршивые воспоминания, о которых нам до сих пор запрещено говорить.

Но должен признать, она постаралась.

— Черт, Джун… это потрясающе, — этот придурок Тревор стоит в оцепенении. У него такое дебильное лицо, что мне хочется проехаться по нему костяшками.

То, что я умудряюсь сохранять спокойствие — заслуга исключительно Джун.

Черт, куколка. Что ты со мной делаешь?

Я прохожу по комнате. С одной стороны, мне хорошо, я чувствую себя почти как дома, с другой — монстр внутри меня рвется наружу. Сбежать из этого момента. Он слишком идеален. И я боюсь его испортить.

Видеть, как Джун, вся сияя, болтает с этим типом — у меня кровь закипает, мышцы раздуваются и каменеют от напряжения. Она мне нужна, я хочу вернуть её себе. Я слишком долго терпел, не касаясь её. Этой ночью она снова станет моей.

Я открываю рот, не зная, какая из моих половин сейчас заговорит.

— Ты что, в детство впала, малышка? Похоже на деревню Санты.

Кажется, заговорил тот еще засранец. Но мое тело двигается на автомате, и я целую её в лоб. Она позволяет. Более того, она улыбается.

Ладно, пока я ничего не испортил.

Я хочу «испортить» её саму. Сегодня ночью.

Мои мысли прерывает Мел, едва не лопнув мне барабанную перепонку:

— Подарки, подарки!

Только сейчас я осознаю, какой я эгоист. Я не подумал, что для неё это тоже в первый раз. Она так счастлива… и я рад за неё. Она заслужила хоть немного нормальной жизни.

— Я первая! — Джун наклоняется под елку, достает коробку и протягивает её Тревору. — С Рождеством, Трев. Спасибо, что остался здесь с нами.

Мимолетный поцелуй в губы. Красные щеки.

Я отвожу взгляд и смотрю на него только тогда, когда он начинает распаковывать подарок. Наливаю себе бокал «Николас Дэниелс» и сажусь в кресло у камина.

Увидев, что он достал, я чуть не давлюсь виски. Начинаю ржать.

Мел опережает меня, издавая дикие звуки.

— Ты подарила ему трусы с оленем Рудольфом и кнопкой на носу? И как он назовет свой член — Рудольф?

На мгновение я пугаюсь, что Тревор обидится, но он просто краснеет. Смотрит на трусы и тоже начинает хохотать.

В качестве вишенки на торте он решает удостоить нас чести лицезреть Рудольфа без прикрас — чего мне совершенно не хотелось: он раздевается при всех и натягивает их. Руки в боки, он смотрит на Джун с уверенностью, которая явно зашкаливает для придурка с оленем на ширинке.

— Тебе нравится то, что ты видишь, крошка?

Джун смеется до слез.

— Трев, тебе не обязательно было их надевать прямо сейчас.

— Я проведу в них эту ночь. Они милые, спасибо.

Эту ночь. Хрен тебе, а не «эту ночь», Джун — моя.

Я сжимаю стакан. Расслабляю руку только тогда, когда пугаюсь, что стекло лопнет.

Нельзя всё испортить. Нельзя всё испортить.

Джун берет другой пакет и протягивает мне.

— Клянусь, я уже не помню, что там. Купила это за два месяца до нашего расставания… С Рождеством, Томас.

За два месяца до того, как мы разошлись. И она это не выбросила. Значит, она тоже надеялась, что у нас есть шанс.

Я ловлю себя на том, что открываю коробку с мучительной медленностью.

И то, что я вижу, заставляет меня среагировать мгновенно.

— Ох, твою мать…

Тревор и Мел ругаются за моей спиной.

— Ладно, закрой её! Я не помнила, что там это! — Джун чуть ли не прыгает на коробку, пытаясь её захлопнуть, но я уворачиваюсь.

— Нет-нет. Как и Тревор, я ценю подарок. И я его использую.

Она смотрит на меня молча. Мне достаточно её глаз. Её взгляд обжигает меня. Я скрещиваю ноги, надеясь, что эрекция еще немного подождет.