Томас стоял, открывая и закрывая рот, не находя слов. Потом махнул рукой, развернулся и побрел прочь, бормоча псалмы и спотыкаясь о мертвецов.

Виктор остался один.

Солнце село. Тени удлинились, скрывая детали, превращая поле в единую черную массу.

Он достал из кармана ленту. Липкую от крови, пропитавшей одежду насквозь. Пальцы сжали артефакт.

Ничего. Ни тепла, ни холода. Батарейка села. Якорь больше не держал.

Елена умерла второй раз. Сегодня. Вместе с тем нубийцем, с тем стариком, с той частью души, которая еще могла жалеть.

Виктор спрятал её обратно. Выдернул меч.

Впереди была пустыня. Жара. Война. И вечность.

Одноглазый в Вальхалле, должно быть, аплодировал стоя.

Белая пыль. Она везде. В ноздрях, в складках одежды, на зубах, скрипящая, как битое стекло. Мир сжался до узкой полосы выжженной земли под ногами и спины впереди идущего солдата. Мерный, шаркающий ритм тысяч ног, взбивающих известковую взвесь в плотный, удушливый туман. Акра осталась позади, но запах горелого мяса и сладковатый смрад тысяч раздувшихся на солнце трупов, казалось, въелся в саму ткань гамбезонов, впитался в кожу, застрял в волосах. От него не избавиться. Этот дух смерти стал попутчиком, невидимым пассажиром, сидящим на плечах каждого, кто пережил резню у стен.

Солнце еще не вошло в зенит, но небо уже выцвело, потеряло синеву, превратившись в раскаленный белесый купол, давящий на череп с силой могильной плиты. Воздух дрожал. Марево поднималось от камней, искажая горизонт, превращая далекие холмы в танцующие, расплывчатые пятна. Нет ветра. Ни единого дуновения. Только тяжелый, застойный жар, пахнущий сухим навозом, старым потом и раскаленным железом.

Колонна двигалась медленно, словно умирающая змея, ползущая по сковородке. Люди не говорили. На разговоры не было ни сил, ни слюны. Языки распухли, став шершавыми, как наждак, и с трудом ворочались во рту. Слышался лишь монотонный гул: стук копыт, лязг кольчуг, хриплое дыхание и кашель, раздирающий пересохшие глотки. Вода во флягах нагрелась так, что обжигала губы, но и ее берегли как святыню, делая лишь крошечные глотки, чтобы просто смочить рот.

В арьергарде, там, где пыль стояла особенно густо, шаги одного человека отличались от общей шаркающей какофонии. Тяжелые сапоги, покрытые коркой засохшей грязи и бурыми пятнами, впечатывались в каменистую почву с неотвратимостью молота. Удар. Удар. Удар. Никакого волочения ног, никаких спотыканий. Абсолютная, пугающая механика движения.

Массивная фигура возвышалась над строем пехотинцев, как скала среди кустарника. Ни шлема, ни капюшона. Коротко остриженные соломенные волосы, покрытые серым налетом пыли, не защищали голову, но солнце, казалось, избегало касаться этой кожи. Или же кожа просто игнорировала ожоги. Лицо, грубое, словно высеченное из гранита плохим скульптором, оставалось сухим. Ни капли пота на лбу, ни влажного блеска на висках. Только неестественная, мертвенная бледность, проступающая сквозь слой дорожной грязи и копоти.

Глаза цвета зимнего льда смотрели вперед, не моргая. Они не видели спин солдат, не видели дрожащего марева пустыни. Взгляд был направлен в никуда, сквозь пространство, сквозь время. В этих глазах застыла пустота, страшнее любой ярости. Пустота, оставшаяся после того, как внутри выгорело все человеческое.

Кольчуга на широких плечах раскалилась настолько, что к ней невозможно было прикоснуться голой рукой — металл бы оставил ожог. Гамбезон под ней превратился в печь. Но дыхание оставалось ровным, глубоким, редким. Грудная клетка поднималась и опускалась без натуги, без хрипа. Организм, перестроенный неведомой силой, работал в ином режиме, перерабатывая жар не как угрозу, а как среду обитания. Тело помнило холод кургана, помнило ледяной дождь Альбиона, и теперь, в этом пекле, оно просто переключило рычаги выживания, заперев влагу внутри, замедлив сердцебиение, отключив болевые рецепторы.

Сосед справа, молодой арбалетчик с перевязанной грязной тряпкой головой, споткнулся. Нога подвернулась на камне, и парень полетел вперед, едва не выронив оружие. Он упал на колени, судорожно хватая ртом воздух, похожий на раскаленный кисель. Из пересохшего горла вырвался сиплый звук, похожий на скулеж побитой собаки. Никто не остановился. Строй продолжал течь мимо, обтекая упавшего, как вода обтекает валун. Остановишься — умрешь. Собьёшь дыхание — не встанешь.

Тяжелая рука в латной перчатке, покрытой вмятинами и царапинами, схватила упавшего за шиворот. Рывок был таким резким и сильным, что арбалетчик взлетел на ноги, словно тряпичная кукла. Ноги едва коснулись земли, как инерция движения огромного тела рядом заставила перебирать ими, чтобы не упасть снова. Ни взгляда, ни слова поддержки. Просто механическое действие. Груз подняли и вернули в строй. Арбалетчик, шатаясь, бросил испуганный взгляд на своего спасителя. Увидел профиль, застывший в камне, увидел шрам, пересекающий щеку, и тут же отвернулся. Рядом с этим существом было холоднее, чем в могиле, даже под этим проклятым солнцем. От него пахло не потом, а старой, запекшейся кровью и чем-то еще… озоном, какой бывает перед грозой.

Путь лежал вдоль побережья. Слева, дразня и издеваясь, тянулась бесконечная синь моря. Вода искрилась, переливалась миллионами солнечных зайчиков, обещала прохладу, спасение, жизнь. Но это была ложь. Соленая вода убивала быстрее, чем жажда. Солдаты смотрели на волны с ненавистью и вожделением. Хотелось броситься туда, погрузиться с головой, пить эту горечь, пока желудок не лопнет, лишь бы остудить горящую кожу.

Дисциплина трещала по швам. Сержанты, такие же измученные, с красными, облупленными лицами, уже не кричали, а лишь хрипло рычали, подгоняя отстающих ударами тупых концов копий. Лошади страдали еще больше людей. Благородные дестриэ, укрытые попонами (которые теперь казались насмешкой), шли, низко опустив головы. С губ животных срывались клочья густой, белой пены, глаза закатывались, показывая налитые кровью белки. Запах лошадиного пота, едкий и острый, смешивался с запахом человеческих испражнений — многие страдали от дизентерии прямо на ходу, не имея сил отойти в сторону. Жидкое дерьмо текло по ногам, засыхало коркой, привлекая тучи мух.

Мухи. Они были повсюду. Жирные, зеленые, наглые. Они пировали на живых так же, как вчера пировали на мертвых. Лезли в уголки глаз, пытаясь пить влагу слезных каналов, садились на растрескавшиеся губы, ползали по открытым ранам. Люди отмахивались вяло, обреченно. Рука поднималась, сгоняя насекомое, но оно тут же возвращалось, садясь на то же место. Это было похоже на бесконечную, пыточную игру.

Взгляд ледяных глаз скользнул по горизонту. Там, в дрожащем мареве, виднелись очертания пальмовых рощ, но до них было еще много часов пути. Часов боли. Внутри черепной коробки не было мыслей о воде или отдыхе. Там царила тишина. Та самая тишина, что наступает после оглушительного взрыва. Образы последних дней — горящий дом, крик, тяжесть тела на руках, потом холодный эфес меча в ладони, снова и снова опускающегося на шеи связанных людей — все это смерзлось в единый монолит. Память не причиняла боли, потому что воспринимающая часть души была выжжена. Осталась только функция. Идти. Наблюдать. Убивать, если возникнет угроза.

Под сапогом хрустнуло что-то сухое. Возможно, кость животного, павшего здесь месяцы назад, или ветка. Звук утонул в шарканье тысяч подошв. Где-то впереди, в голове колонны, блестели позолоченные шлемы рыцарей Короля. Ричард ехал верхом, хотя многие рыцари спешились, щадя лошадей. Львиное Сердце не щадил никого. Ни себя, ни зверей, ни людей. Его воля тянула эту армию вперед на невидимом канате. Если он остановится, армия рассыплется, превратится в кучу умирающих оборванцев. Он был мотором этой машины разрушения. А существо, идущее в арьергарде, было её тормозом, её тяжелым, неизбежным якорем, который волочится по дну, собирая на себя всю грязь.