Память молчала. Глубокие пласты воспоминаний были скрыты туманом. Отрывки, вспышки. Снег. Холод. Драккары в шторме. Римские легионы, марширующие по гальке. Мечи, копья, винтовки… стоп. Винтовки? Нет, это бред. Этого еще не придумали. Или уже забыли?

Виктор потер виски ладонями. Голова гудела. Попытка заглянуть в бездну собственной памяти всегда заканчивалась болью. Руны на руках и груди отозвались — зачесались, запульсировали под кожей. Они знали ответ, но не давали его прочитать.

Он посмотрел на свои руки. В лунном свете шрамы казались серебряными нитями, оплетающими мышцы. Кожа на костяшках сбита — след от удара в лицо солдата вчера. След от стены сегодня. Все заживало. Слишком быстро.

Птица, клюющая печень Прометея. Только вместо печени — душа. Каждую ночь она зарастает, чтобы утром война снова могла ее выклевать.

Шорох за спиной. Звук шагов по гальке. Неуверенных, шаркающих.

Виктор не обернулся. Он слышал дыхание. Тяжелое, с хрипом, пахнущее кислым вином.

Отец Томас.

Священник подошел, остановился в двух шагах. Он был без рясы, в одной нижней рубахе и штанах, босой. Кольчуга снята. В руках — все та же фляга.

— Не спится? — голос Томаса дрожал.

Виктор молчал. Продолжал смотреть на море.

Священник опустился на песок рядом. С трудом, кряхтя, как старик.

— Мне тоже. Закрываю глаза — и вижу огонь. Зеленый огонь. И лица тех, кто горел.

Он сделал глоток. Вино плеснуло в горло.

— Ты спас меня сегодня. Зачем?

— Ты легче мешка с зерном, — глухой ответ, не поворачивая головы.

Томас хмыкнул. Горький, сухой смешок.

— Прагматично. Но я не об этом. Ты мог уйти. Ты прошел сквозь пламя, как… как тот, кто не боится огня. Святой или демон? Я гадаю весь вечер.

— Я сапер, падре. Моя работа — копать и не гореть.

Священник посмотрел на профиль Виктора. Грубый, словно высеченный из скалы, неподвижный. В голубом глазу отражалась лунная дорожка.

— Сапер… — Томас покачал головой. — Нет. Ты больше. Я видел твои татуировки, когда рубаха порвалась. Это не христианские знаки. Руны. Язычество. Северная магия.

Он наклонился ближе, шепотом, словно боясь, что звезды услышат.

— Ты помнишь, когда их нанесли?

Виктор медленно повернул голову. Хруст шеи заставил священника отшатнуться.

— Нет.

— А что ты помнишь? До Йорка? До Англии?

Вопрос повис в воздухе.

Что?

Темноту кургана. Запах сырой земли. Вкус крови во рту. И холод. Бесконечный холод, который живет внутри костей.

— Ничего.

Томас кивнул, словно ожидал этого ответа.

— Tabula rasa. Чистая доска. Или стертая? Может, Господь стер твою память, чтобы ты мог искупить грехи? Или Дьявол забрал ее в уплату за силу?

Он поднял флягу к небу, салютуя звездам.

— Мы здесь, в Святой Земле, ищем Бога. Ричард, Филипп, каждый вшивый солдат. Мы думаем, что если убить достаточно сарацин, небеса разверзнутся и благодать сойдет на нас.

Он выпил, вино потекло по подбородку.

— А я смотрю на это небо и вижу пустоту. Бог ушел отсюда, Виктор. Он покинул Акру давно. Здесь остался только Молох. И мы кормим его своими детьми.

Виктор слушал. Слова священника были правдой, но правдой бесполезной. Философия не останавливает стрелы. Теология не лечит дизентерию.

— Бог там, где сила, — сказал Виктор. — А здесь сила у стен. И у катапульт.

Томас посмотрел на него с ужасом и восхищением.

— Ты говоришь как еретик. Или как истинный верующий, потерявший надежду.

Он помолчал, ковыряя пальцем песок.

— Знаешь, почему я пью? Потому что трезвым я слышу их голоса. Тех, кого я не исповедал. Тех, кто умер проклиная, а не молясь. Их здесь тысячи. Земля стонет от них.

Он посмотрел на Виктора пронзительно.

— А ты… ты их не слышишь? Мертвых?

— Они молчат. Мертвые не говорят.

Виктор соврал. Он не слышал голосов, но он чувствовал их присутствие. Вес смерти. Ощущение, что воздух стал гуще. Но это не пугало. Это было естественно. Листва падает, перегнивает, кормит корни. Солдаты падают, перегнивают, кормят войну.

Священник вздохнул, поднялся. Ноги его дрожали.

— Ты страшный человек, Виктор Крид. Если ты человек. Но спасибо тебе. За то, что вытащил мою шкуру из огня. Может, она того и не стоила, но… спасибо.

Он побрел прочь, в темноту, шаркая босыми ногами. Одинокая, сломленная фигура на фоне вечного моря.

Виктор остался один.

Разговор не принес облегчения. Только разбередил старые раны где-то глубоко в подсознании.

«Если ты человек».

Хороший вопрос.

Он сжал кулак. Камень, попавший в ладонь, хрустнул и рассыпался в пыль. Сила. Чудовищная, нечеловеческая сила. Откуда она? Зачем она, если все, на что ее можно тратить — это рыть канавы и рубить головы?

Он снова посмотрел на звезды.

Сириус сиял над горизонтом, как глаз волка.

В памяти всплыл образ. Другое место. Снег. Горячий источник. Женщина с белыми волосами, заплетенными в косы. Она смеется, бросая в него снежок. Ему не холодно. Ему тепло рядом с ней.

Картинка мигнула и исчезла, как искра костра.

Кто это? Было ли это? Или это просто бред уставшего мозга?

Виктор встал. Отряхнул песок с штанов.

Хватит рефлексии. Зверь не должен думать о звездах. Зверь должен быть готов к охоте.

Он поднял шлем, надел его. Мир сузился до прорези визора. Так проще. Так понятнее.

Путь назад в лагерь.

Мимо ямы, куда сбрасывали трупы. Работа там не прекращалась и ночью. Двое солдат, обмотав лица тряпками, волокли тело за ноги. Голова мертвеца стучала о камни.

— Тяжелый, сука, — прохрипел один. — Жрал за двоих, а сдох от поноса.

Они увидели Виктора. Замерли. Его силуэт в лунном свете выглядел угрожающе.

— Помочь? — голос из-под шлема прозвучал как скрежет металла.

Солдаты переглянулись.

— Э… да нет, брат, сами справимся. Иди с богом.

Они боялись его. Свои боялись его больше, чем врагов. Это было правильно. Страх — это уважение. Страх — это дистанция. Одиночество — лучшая броня.

Виктор вернулся на свое место у разрушенной стены.

Жан все еще спал, но теперь ворочался, скулил во сне.

— Нет… не надо… мама…

Виктор сел рядом. Прислонился спиной к камню. Положил тяжелую руку на плечо парня. Просто вес. Давление.

Жан затих. Дыхание выровнялось. Присутствие сильного успокаивало даже во сне.

До рассвета оставалось пара часов. Самое темное время. Время, когда душа слабее всего держится за тело.

Виктор закрыл глаза. Он не спал. Он слушал.

Шорох песка. Плеск волн. Стук сердца Жана. Далекий крик шакала в пустыне.

И где-то там, за стенами Акры, за линией огня и смерти, существовала другая жизнь. Жизнь, где есть чистая вода, мягкая постель и женский смех.

Елена.

Имя всплыло само собой, хотя он еще не знал его. Просто ощущение. Предчувствие. Тот запах тимьяна у реки.

Завтра.

Завтра он снова пойдет туда. Не за водой. За ответом.

Звезды над головой продолжали свой медленный, равнодушный танец. Чужие звезды чужой земли. Но пока он дышит, эта земля будет терпеть его шаги.

Путь Зверя продолжался. И конца этому пути не было видно даже с высоты птичьего полета.

Рассвет начал сереть на востоке тонкой, болезненной полосой. Ночь уходила, неохотно уступая место дню. Дню, который снова будет пахнуть гарью.

Виктор открыл глаза. Голубой огонь в них погас, сменившись стальным блеском готовности.

Пора.

Земля здесь не пахла жизнью. Не пахла травой, корнями или дождем. Земля пахла могилой. Сырой, спертый дух глины, смешанный с запахом протухшего пота и страха, забивал ноздри, оседал на языке горьким привкусом. Темнота давила на плечи тяжелее, чем гамбезон. Это была не ночная тьма, полная звезд и ветра. Это была тьма подземелья, густая, плотная, осязаемая, словно черный бархат, прижатый к лицу убийцей.

Туннель уходил вглубь, под крепостные стены Акры. Узкая кишка, прогрызенная в каменистом чреве Леванта. Своды нависали низко, заставляя сгибаться в три погибели даже коротышек, а для высоких людей превращая путь в пытку. Деревянные подпорки — гнилые балки, снятые с разобранных кораблей или домов, — скрипели, жалуясь на непосильную ношу. Казалось, весь вес города, все эти башни, дворцы и мечети, стоял прямо на хребтах землекопов.