— Прощай.

Он шагнул в темноту.

— Хозяин! — крик в спину. — Сэр Виктор!

Гигант не обернулся.

Он уходил прочь от лагеря, от костров, от людей. Туда, где начиналась пустыня. Туда, где выла ночь.

Одинокая фигура растворялась во мраке, становясь частью пейзажа.

Шрам на ткани мироздания.

Вечный странник.

Жан остался стоять среди рассыпанного золота. Он смотрел в темноту, пока шаги не стихли. Потом медленно опустился на колени, начал собирать монеты. Слезы капали на золото, смешиваясь с грязью.

— Дурак ты, хозяин, — шептал он. — Какой же ты дурак… Самый лучший дурак на свете.

Рассвет застал его в пути.

Солнце поднималось над пустыней не врагом, а свидетелем. Огромный багровый диск выкатывался из-за дюн, окрашивая пески в цвет ржавчины. Длинная тень всадника скользила по барханам.

Виктор не ушел пешком. Он забрал коня — того самого, трофейного, которого он освободил от мертвого мамлюка. Конь, вороной, с белой звездой во лбу, принял нового седока с покорностью, свойственной животным, чувствующим силу.

Он ехал на юг. Прочь от Арсуфа. Прочь от Яффы. Прочь от войны, которая продолжала грохотать где-то на севере.

Здесь была тишина.

Ветер перебирал гриву коня. Песок шуршал под копытами.

Виктор снял шлем. Приторочил к седлу.

Ветер коснулся лица, остужая шрамы. Волосы, отросшие и спутанные, трепало порывами.

Он дышал.

Впервые за долгое время он дышал полной грудью, и каждый вдох не приносил запаха крови. Пахло только сухой землей и солью.

Пейзаж менялся. Холмы сменились равниной, поросшей жестким кустарником. Редкие оливковые деревья, скрюченные, старые, стояли как часовые вечности.

Одиночество не тяготило. Оно обволакивало. Оно было броней, надежнее любой стали.

В седельной сумке — фляга с водой, кусок лепешки и тот самый кинжал Ричарда. На поясе — фальшион с лентой Елены.

Больше ничего.

Ни прошлого. Ни будущего.

Только путь.

Впереди, на горизонте, показались руины.

Старая часовня? Или остатки римского форта?

Каменные стены, полуразрушенные временем, торчали из песка как гнилые зубы.

Виктор направил коня туда. Нужна тень. Нужен привал.

Зверь внутри успокоился. Свернулся клубком где-то в глубине сознания, сытый, уставший. Теперь рулил человек. Или то, что от него осталось.

Подъехал к руинам. Спешился.

Конь фыркнул, потянувшись к пучку сухой травы.

Виктор вошел под своды разрушенной арки.

Тень. Прохлада.

На полу — мозаика. Лики святых, стертые песком. Глаза без зрачков смотрели в небо.

Сел на камень.

Достал ленту с рукояти меча. Размотал.

Ткань была ветхой, жесткой.

Разгладил ее на колене.

— Мы ушли, Елена, — сказал он тишине. — Мы свободны.

В углу часовни, в тени, шевельнулось движение.

Виктор не вздрогнул. Рука привычно легла на рукоять.

Из тени вышла ящерица. Крупная, зеленая агама. Она замерла на камне, глядя на человека немигающим глазом.

Потом еще движение.

Птица.

Черный ворон опустился на край стены. Сложил крылья. Каркнул.

Звук был резким, гортанным.

Виктор поднял голову.

Ворон смотрел на него. Умным, черным глазом.

— Пришел проверить? — спросил Виктор.

Ворон наклонил голову набок.

— Скажи Одноглазому… я еще погуляю. Пир был славным, но я не наелся.

Птица каркнула еще раз и взмыла в небо, растворяясь в синеве.

Виктор усмехнулся.

Впервые за много месяцев улыбка коснулась его губ. Не звериный оскал. Улыбка.

Глаза на мгновение вспыхнули синим.

Он встал. Смотал ленту обратно на меч.

— Пора.

Он вышел на солнце. Вскочил в седло.

Пустыня лежала перед ним, бескрайняя, великая, равнодушная.

Путь Зверя закончился.

Начался Путь Странника.

КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА

24 января 1194 года. Предгорья Фракии.

Холод не просто кусал — он, сука, грыз. Вгрызался в мясо, пробирался под задубевшую от пота и грязи кожу, искал старые переломы, чтобы выкручивать их с особым, садистским наслаждением. Каждый вдох обжигал легкие, словно глотал не воздух, а толченое стекло пополам с ледяной крошкой. Ноги, обмотанные тряпками поверх прохудившихся сапог, проваливались в наст по колено. Снег здесь, в проклятых горах Фракии, был тяжелым, мокрым, липким, как скисшее тесто.

Шаг. Еще шаг. Хруст наста под весом тела звучал в тишине зимнего леса подобно пушечному выстрелу.

Остановиться хотелось до зуда в поджилках. Просто упасть в сугроб, свернуться калачиком и позволить этому белому безмолвию забрать остатки тепла. Смерть от холода — ласковая, говорят. Сначала больно, потом тепло, потом видишь ангелов. Или демонов. Смотря, в какой кабак чаще ходил при жизни. Но останавливаться нельзя. За спиной, где-то в полумиле, слышался лай. Не волчий — собачий. Гончие. И люди, которые хуже любых зверей.

Псы Господни. Инквизиция.

Уже неделю они висели на хвосте. Упорные ублюдки. Надо отдать им должное — платили им, видимо, золотом, раз они поперлись в такую глушь, в такую погоду, да еще и за одним единственным бродягой. Хотя, конечно, они считали, что гонятся за исчадием Ада. Ирония щекотала пересохшее горло: если бы они знали, насколько близки к истине, бежали бы в другую сторону, теряя портки.

Дыхание вырывалось изо рта густыми клубами пара, оседая инеем на неопрятной бороде. Желудок свело спазмом — последний кусок вяленой конины был съеден позавчера. Сейчас внутри была лишь желчь и злость. Злость грела лучше вина.

Взгляд скользнул по окружающему пейзажу. Черные стволы деревьев, похожие на обгорелые кости великанов, торчали из снега. Серое, низкое небо давило на макушку, обещая к вечеру новый буран. Отличное место, чтобы сдохнуть. Но еще лучшее — чтобы убить.

Нужно менять правила игры. Беготня надоела. Мышцы забились, старая рана в боку, полученная еще под Акрой, ныла, предвещая снегопад. Хватит быть дичью. Пора вспомнить, каково это — быть охотником.

Впереди показался овраг. Узкий, заваленный буреломом. Идеальное бутылочное горлышко. Губы сами собой растянулись в кривой ухмылке, от которой треснула обветренная кожа на нижней губе. Вкус соленой крови на языке показался деликатесом.

Движения стали экономными, текучими. Усталость никуда не делась, но она отступила на второй план, уступая место инстинктам, отточенным столетиями выживания. Рука скользнула за пояс, нащупывая рукоять кинжала. Сталь была ледяной, обжигающей пальцы даже сквозь грубую шерсть перчаток.

Нужно подготовить сцену.

Спуск в овраг занял пару минут. Скользить на заднице, цепляясь за корни, было унизительно, но быстро. Внизу, под защитой нависающих сугробов, ветра почти не было. Тишина. Мертвая, ватная тишина.

Взгляд зацепился за молодой орешник, склонившийся под тяжестью снежной шапки. Гибкий. Упругий. Живой. Идеальный инструмент. Срезать его не пришлось — достаточно было согнуть, уперев верхушку в выпирающий корень старой сосны. Тетива, запасенная в рукаве (всегда имей при себе кусок хорошей струны, правило номер один), натянулась, готовая спружинить.

Это не была ловушка на медведя. Это была шутка. Жестокая, грязная шутка. На уровне колена натянута струна, а на конце отпружинивающей ветки — не кол, а тяжелый, обледенелый камень, подобранный тут же, на дне ручья. Расчет прост: первый спотыкается, второй получает камнем в рыло. Примитивно? Да. Эффективно? Безусловно. Инквизиторы привыкли видеть козни дьявола в сложных ритуалах, а не в камне, прилетающем в лоб.

Теперь — затаиться.

Тело вжалось в нишу между корнями поваленного дерева. Сверху набросать веток, присыпать снегом. Холод мгновенно пропитал одежду, добрался до тела, заставляя зубы выбивать дробь. Пришлось прикусить язык, чтобы не выдать себя звуком. Боль помогла сосредоточиться.