— Человек упал! — крикнул кто-то, но голос утонул в общем вое.

— По головам! — ревела толпа.

Десятки ног. Сапоги, подкованные железом, грязные башмаки, босые пятки. Они топтали. Они бежали по мягкому, податливому препятствию, стремясь к выходу.

Феофил даже не успел закричать. Первый же удар каблуком пришелся в кадык, ломая хрящи. Второй — в висок. Третий сломал ребра, вогнав их в легкие.

Его охрана пыталась пробиться, рубила алебардами, но толпа в узком проходе страшнее любого войска. Их смяли, прижали к стенам, оторвали от объекта защиты.

Виктор стоял в нише под лестницей, защищенный массивными балками. Он видел всё. Он слышал хруст. Слышал последний, булькающий хрип человека, который любил смотреть на смерть, но оказался не готов встретиться с ней лично.

«Ирония, Феофил, — мысленно произнес он, глядя на кучу-малу, под которой исчез пурпур мантии. — Ты любил, когда рвали других. Теперь рвут тебя. Наслаждайся последними ощущениями. Это самый честный момент в твоей жизни».

Дым становился гуще. Гарь ела глаза. Пора уходить.

Задача выполнена. Ни ножа, ни яда. Только гравитация, паника и человеческая глупость. И немного крысиного дерьма.

Виктор натянул капюшон поглубже. Он знал служебный выход — тот самый, через который носили трупы собак. Сейчас там было тихо.

Выскальзывая из ада, который сам же и создал, он не чувствовал раскаяния. Только холодное, профессиональное удовлетворение. Механизм сработал. Шестеренки провернулись. Один паразит уничтожен, чтобы другой (Нарсес) стал сильнее.

Баланс соблюден.

На улице шел дождь. Ледяной, очищающий. Он смывал с плаща запах гари и страха. Но запах победы оставался. И он пах золотом.

— Спи спокойно, Логофет, — прошептал Виктор, растворяясь в тумане ночного порта. — Завтра тебя будут оплакивать, а я буду пить вино. Такова жизнь.

Где-то вдали выли сирены городской стражи. Поздно. Слишком поздно. Крысиный Король уже покинул здание.

Ночь с 28 февраля на 1 марта 1194 года. Казармы Варяжской стражи.

Возвращение в казармы напоминало путь призрака, пытающегося найти свою могилу до рассвета. Город гудел. Пожар в Венецианском квартале, хоть и локальный, переполошил всех: от ночных сторожей до бродячих собак. На улицах мелькали факелы патрулей, слышался топот копыт и тревожные свистки. Византийская бюрократия реагировала на бедствие с привычной истерикой — много шума, мало толку.

Проскользнуть через боковую калитку, ключ от которой был «позаимствован» у спящего каптенармуса еще неделю назад, удалось без проблем. Тени были густыми, а часовые на стенах смотрели на зарево над портом, обсуждая, сколько добра сгорит и можно ли будет поживиться на пепелище.

Внутренний двор встретил тишиной и запахом мокрого камня. Но к этому запаху примешивался другой. Личный.

Запах гари.

Он въелся в волосы, пропитал кожу, забился под ногти. Жирный, сладковатый дух сгоревшего масла, паленой шерсти и жареного мяса. Этот запах был уликой. Громкой, как признание, написанное на лбу.

Нужно смыть. Немедленно.

У колодца в дальнем углу двора стояло ведро с ледяной водой. Руки, черные от сажи (пришлось перелезть через закопченный забор, уходя от погони), погрузились в воду, разбивая тонкую корку льда. Холод обжег, но это была приятная боль. Она отрезвляла.

Грубая холстина, служившая полотенцем, сдирала грязь вместе с кожей. Мыло — кусок серого, вонючего щелока — щипало ссадины.

«Феофил уже остывает, — мысль пульсировала в ритме сердца. — Его душа сейчас объясняет апостолу Петру, почему он любил смотреть, как псы рвут друг друга. Интересно, в Аду есть ВИП-ложа?»

Плеснув водой в лицо, пришлось фыркнуть, отгоняя усталость. Вода стекала по бороде, капала на грудь. Плащ бродяги и кожаная куртка были спрятаны в тайнике под стеной, завернутые в промасленную ветошь. Теперь на теле была лишь простая нательная рубаха и штаны. Почти форма.

— Отмываешь грехи, Виктор?

Голос прозвучал из темноты, спокойный и тяжелый, как удар молота по наковальне.

Тело среагировало мгновенно. Разворот, рука метнулась к поясу, где должен был быть нож. Но ножа не было. Он остался в тайнике.

В тени навеса, сидя на коновязи, курил трубку капитан Харальд. Огонек в чашечке трубки тлел красным глазом циклопа, освещая жесткое, иссеченное шрамами лицо. Он не спал. Он ждал.

— Грехи водой не смоешь, капитан, — голос остался ровным, хотя сердце пропустило удар. — Только грязь. А в этом городе грязи больше, чем воды в Босфоре.

Харальд выпустил кольцо дыма. Оно поплыло в морозном воздухе, растворяясь в ночи.

— Верно. Грязи много. Особенно сегодня в порту. Говорят, «Красная Таверна» сгорела. Вместе с крысами. И одним очень важным толстяком.

Капитан знал. Конечно, он знал. Харальд Сигурдссон прожил в Константинополе десять лет. Он умел слушать ветер.

— Несчастный случай, — пожатие плечами. — Свечи, масло, старое дерево. Нарушение пожарной безопасности.

— И крысы, — добавил Харальд, буравя взглядом. — Говорят, там было нашествие крыс. Вдруг, ниоткуда. Словно кто-то открыл врата Ада для грызунов. Странно, правда?

— Природа полна загадок. Может, они бежали с корабля?

Харальд встал. Он был огромен в своем меховом плаще. Медленно, тяжело ступая, он подошел к колодцу. Встал рядом. Теперь их разделял лишь шаг. Капитан втянул носом воздух.

— Ты пахнешь дымом, Виктор. Не табачным. И не печным. Ты пахнешь пожаром.

Момент истины. Врать бессмысленно. Харальд — не инквизитор, ему не нужны доказательства веры. Ему нужна правда солдата.

— Я люблю гулять у моря, капитан. А когда горит — всегда интересно посмотреть. Огонь завораживает.

Харальд молчал. Он смотрел прямо в глаза, пытаясь найти там страх или раскаяние. Но нашел только ледяную пустоту и легкую, циничную усмешку.

— Феофил был занозой, — наконец произнес капитан, понизив голос. — Он задерживал жалование второй сотне уже месяц. Искал «нецелевые расходы». Грозился урезать пайки.

— Какая трагедия. Надеюсь, его преемник будет сговорчивее.

— Надеюсь. — Харальд сплюнул в снег. — Знаешь, Виктор, почему я взял тебя? Не потому, что ты хорошо машешь железом. Таких много. А потому, что ты — хищник. Волк в овечьей шкуре. Но запомни…

Рука капитана, тяжелая как каменная плита, легла на плечо. Пальцы сжались, проверяя крепость мышц.

— … Волки живут в стае. Если волк начинает резать скот хозяина без разрешения вожака — его шкуру вешают на забор. Логофет был врагом, это верно. Но если бы ты убил кого-то из «наших»… я бы сам тебя утопил в этом колодце.

— Я не трогаю своих, Харальд. Это закон. А Логофет… он был просто свиньей, которая слишком громко хрюкала.

Капитан хмыкнул. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.

— Иди спать. Завтра утром построение. Император будет в трауре. Нам нужно будет делать скорбные лица. У тебя хорошо получается врать лицом, так что справишься.

— Я буду рыдать, капитан. Навзрыд.

Харальд убрал руку, развернулся и пошел к офицерскому флигелю. Уже у двери он остановился, не оборачиваясь.

— И, Виктор… Постирай рубаху. От тебя несет как от коптильни.

Дверь хлопнула.

Оставшись один, пришлось сделать глубокий вдох. Воздух казался вкусным. Острым. Живым.

Экзамен сдан. Харальд не просто догадался — он одобрил. Молчаливо, по-варварски, но одобрил. Логофет мешал гвардии, и гвардия закрыла глаза на то, как именно проблема была решена. Круговая порука. Братство крови и золота.

Руки снова опустились в ледяную воду, смывая остатки напряжения.

Завтра будет новый день. Будет золото от Нарсеса. Будут похороны. И будет взгляд Инквизитора, который, несомненно, тоже придет посмотреть на тело.

Но это завтра. А сейчас — спать. На жестких нарах, под храп сотни убийц, ставших теперь братьями.

«Сладких снов, Константинополь, — мысль скользнула в темноту, пока ноги несли тело в тепло казармы. — Ты опасен, ты жесток, но, черт возьми, с тобой не соскучишься».