Жан тычет Виктора в спину пальцем.

— Он говорил с тобой! Снова! — шепот оруженосца срывается на истерику. — Он знает твое имя! Виктор, мы в фаворе! Нам дадут поместье!

Виктор не отвечает.

Он смотрит в спину уходящему Королю.

Поместья не будет. Золота не будет. Будет смерть. Ричард ведет их не к богатству. Он ведет их в величайшую бойню столетия, просто потому что не может жить без войны.

И Виктор понимает его. Потому что он сам такой же.

Звук трубы.

— На корабли! — команда катится по полю. — Погрузка!

Строй ломается. Тысячи ног приходят в движение. Грязь чавкает.

Весна пришла. Зимовка окончена.

Виктор поправляет шлем. Хруст шеи.

Время плыть в ад.

Зима умирает не тихо. Она отступает с хрустом льда, с воем ветра, напоследок пытаясь укусить уходящее тепло. Но весна в Средиземноморье безжалостна. Солнце, еще вчера бледное и больное, сегодня превратилось в раскаленный диск.

Апрель 1191 года.

Берег Мессины кипит.

Это не суета рынка. Это муравьиная, организованная работа колоссального механизма. Армия сбрасывает зимнюю спячку. Сбрасывает жир, лень и, главное, — ржавчину.

Ржавчина — чума железа. Влажный морской воздух за месяцы стоянки сожрал полировку мечей, покрыл кольчуги рыжим налетом, заклинил суставы лат. Идти в бой с гнилым металлом — самоубийство.

Пляж превратился в гигантскую прачечную смерти.

Грохот стоит невообразимый. Сотни бочек катают по камням и песку.

Ритуал очищения.

В пустую бочку из-под вина засыпают песок. Мелкий, сухой, абразивный вулканический песок Этны. Заливают уксус. Бросают туда кольчугу — ржавую, тяжелую рубаху из тысяч клепаных колец. Забивают крышку.

И катают.

Часами. Вперед-назад. Вверх по склону, вниз к воде. Песок внутри работает как наждак, сгрызая рыжий налет, полируя сталь до зеркального блеска.

Виктор работает.

Он не катает бочку ногами, как остальные. Он толкает ее руками. Огромный дубовый бочонок, внутри которого перекатывается чья-то кольчуга (не его, у него пока только гамбезон, но работа на отряд — плата за еду).

Толчок. Бочка летит по песку, подпрыгивая на камнях. Грохот внутри похож на камнепад.

Мышцы спины и плеч, скрытые под старой рубахой (медвежья шкура упакована в тюк, жара не позволяет носить мех), работают ритмично. Пот течет ручьями, смывая грязь, но тут же налипает новая пыль.

Рядом, высунув язык, трудится Жан. Крыса пинает свой бочонок ногами, спотыкается, падает, матерится.

— Проклятое железо! — визг Жана тонет в общем шуме. — Зачем столько железа? Почему нельзя воевать палками?

Виктор останавливает бочку. Рывок за край. Ставит вертикально.

Удар по крышке кулаком. Доски трещат, пробка вылетает.

Переворот.

Из нутра бочки выливается серая жижа — смесь уксуса, песка и стертой ржавчины. Следом, звеня как серебряный водопад, выпадает кольчуга.

Она сияет.

Кольца блестят на солнце так, что больно смотреть. Ни пятнышка коррозии. Чистая, хищная сталь, пахнущая кислотой и войной.

Владелец кольчуги — сержант Бертран — подходит, прищуриваясь. Берет рубаху, встряхивает. Звон стоит мелодичный, чистый.

— Добро, — кивает сержант. — Как новая. Держи, зверь.

Он бросает Виктору монету. И кусок вяленого мяса.

Плата принята.

Виктор садится на песок. Берет свой фальшион.

Тесак тоже прошел чистку. Лезвие блестит. Зазубрины сточены, кромка выведена в бритву. Он проверяет баланс. Оружие лежит в руке привычной тяжестью. Продолжение кисти.

Вокруг идет погрузка.

Флот Ричарда вырос. Теперь это не просто сброд судов. Это армада. Галеры с новыми, свежевыкрашенными бортами. Дромоны — огромные транспортники византийского типа, захваченные или купленные. Когги с высокими башнями на носу и корме.

Они стоят на рейде, покачиваясь на лазурной воде. Паруса уже подняты, но свернуты, ожидая ветра. Флаги — лес флагов — хлопают, указывая на восток.

Запах дегтя перебивает все. Смолят днища, конопатят швы. Корабли должны выдержать переход через открытое море.

К берегу подходят шлюпки.

— Грузись! — команда трубачей разрывает воздух.

Начинается великое движение.

Десять тысяч человек, тысячи лошадей, горы припасов приходят в движение. Это похоже на сход лавины. Людской поток устремляется к воде.

Прощания нет. Мессина опустошена, ограблена и забыта. Местные жители смотрят со стен с облегчением. Саранча улетает.

Виктор встает.

Мешок с пожитками — на плечо. Фальшион — на пояс. Шлем — на голову. Металл нагрелся на солнце, обжигает лоб, но это приятное тепло. Тепло действия.

Жан семенит рядом, навьюченный как мул.

— Акра… — бормочет Крыса. — Говорят, там стены до неба. И греческий огонь. И ассасины, которые убивают тенями.

— Болтовня, — бросает Виктор.

Они входят в воду. Снова. Сапоги, прошитые дратвой, держат влагу.

Шлюпка перегружена. Солдаты сидят плечом к плечу. Оружие упирается в бока соседей.

Гребцы налегают на весла. Лодка отрывается от сицилийского берега.

Виктор смотрит не назад, на удаляющийся город. Он смотрит вперед. На флагманский корабль.

«Тренкемер» — «Разрезающий море». Огромная красная галера Ричарда. На корме стоит сам Король. Золото его доспехов горит на солнце маяком.

Король указывает мечом на горизонт.

Там, за дымкой, лежит Кипр. А за ним — Святая Земля.

Цель близка.

Шлюпка подходит к борту транспортного когга. Подъем на палубу по веревочной лестнице.

Для Виктора это легко. Он поднимается на одних руках, таща на себе и свой груз, и ноющего Жана, вцепившегося в его пояс.

Палуба знакомая. Тот же «Морской Вепрь», только просмоленный и починенный. Те же лица матросов, только загорелые до черноты.

Корабль оживает.

Якоря поднимают. Скрип лебедок похож на стон пробуждающегося чудовища. Цепи ползут вверх, унося с собой комья сицилийской грязи.

Паруса падают вниз. Хлопок. Ветер ловит полотно. Мачты скрипят, принимая нагрузку.

Судно кренится, разворачивается носом к выходу из гавани.

Виктор идет на нос. Становится у бушприта.

Ветер бьет в лицо. Свежий, соленый, обещающий. Он выдувает из головы остатки зимней спячки, запах затхлой соломы и дешевого вина.

Впереди — синева. Бесконечная, глубокая, равнодушная.

Руны на руках под рукавами гамбезона начинают зудеть. Тонкая, едва заметная вибрация. Как струна, натянутая до предела.

Они чувствуют приближение к источнику. К месту, где смерть — это не случайность, а ремесло. Где кровь льется веками, пропитывая песок на сажени вглубь.

Старый ветеран Одо подходит, встает рядом. Опирается на копье.

— Чуешь? — спрашивает старик, втягивая носом воздух.

— Соль, — отвечает Виктор.

— Нет. Гарь.

Одо сплевывает в море.

— Ветер с востока несет запах горелого мяса. Там уже жгут. Там всегда жгут.

Виктор молчит.

Флот выстраивается в походный ордер. Сотни вымпелов. Красные кресты на белых полях. Зрелище величественное и жуткое. Крестовый поход — это не паломничество. Это миграция хищников.

«Морской Вепрь» набирает ход. Пена у форштевня становится белой, шипящей.

Берег Сицилии превращается в тонкую полоску. Этна, курившаяся всю зиму, посылает прощальный клуб черного дыма.

Прощай, Европа. Прощай, холод. Прощай, мир, где действуют законы людей.

Впереди — Путь Зверя.

Виктор кладет руку на рукоять тесака. Пальцы поглаживают шершавую кожу.

Взгляд голубых глаз становится пустым. Зрачки сужаются, защищаясь от блеска солнца на волнах. Внутри — тишина. Идеальная, звенящая тишина перед бурей.

Море лжет.

Оно притворялось покорным, сияя лазурью у берегов Сицилии, убаюкивало бдительность теплым ветром и штилем. Но Средиземноморье — коварная женщина. Стоит отвернуться, и ласка сменяется ударом ножа в спину.