Выдернуть оружие. С чавканьем. С усилием.

Вокруг творился ад. Но это был свой ад. Знакомый. Понятный.

Здесь не нужно думать о будущем. Не нужно думать о прошлом. Есть только этот миг.

Сзади накатывали новые волны крестоносцев.

Ричард ввел в бой резервы. Король сам, верхом на огромном жеребце, врубился в строй врага где-то справа. Его голос, подобный грому, был слышен даже здесь:

— РУБИ!!!

Сарацины дрогнули. Их легкая пехота, привыкшая к маневренному бою, не выдерживала прямого удара тяжелой европейской машины. Они начали пятиться. Строй ломался. Паника, которую они сеяли утром, вернулась к ним бумерангом.

Бегство.

Сначала один. Потом десяток. Потом сотни.

Спины. Везде спины убегающих врагов.

— Не давать уйти! — рев Виктора.

Он ковылял за отступающими, оставляя за собой кровавый след.

Стрела в ноге мешала бежать. Он остановился.

Вырвать? Нет времени.

Сломать.

Удар кулаком по торчащему древку на бедре.

Болевой шок такой силы, что в глазах потемнело. Но дерево сломалось. Теперь не цепляется.

Можно идти.

Он шел по полю, усеянному телами. Как жнец по полю спелой пшеницы.

Спокойно. Методично.

Добивал раненых, пытающихся встать.

Отбрасывал сломанные щиты.

Подбирал чью-то флягу, пил, швырял пустую в пыль.

Жара спадала? Нет. Просто организм перестал ее чувствовать. Температура тела сравнялась с температурой воздуха.

Взгляд выхватил Жана. Оруженосец сидел верхом на трупе богатого мамлюка и ожесточенно пилил кинжалом палец, пытаясь снять перстень.

— Брось, — голос Виктора прозвучал хрипло. — Потом. Сейчас резать.

Жан поднял безумные глаза. Лицо в крови (не своей). Оскалился.

— Золото, хозяин! Золото!

— Жизнь дороже. За спину!

Жан послушно бросил добычу, шмыгнул за спину гиганта. Пара снова была в сборе. Молот и гвоздь.

Впереди, сквозь редеющую пыль, показались шатры лагеря Саладина.

Битва смещалась туда.

Крестоносцы прорвали центр.

Победа? Еще нет.

Зверь чувствовал: раненый враг опасен вдвойне. Саладин еще не сказал последнего слова.

Но пока… пока можно просто идти и убивать.

Лента на рукояти меча стала склизкой от крови. Виктор вытер ладонь о штаны убитого араба, перехватил оружие.

Вдох. Выдох.

— Еще, — прошептал он. — Нужно больше.

Мир сузился до коридора в пылевом облаке. Впереди — спины рыцарей, врубающихся в строй врага. Сзади — ревущая, многоголовая гидра пехоты. Под ногами — дрожащая, стонущая земля.

Бег в доспехах — это пытка. Каждый шаг отдается в позвоночнике ударом молота. Гамбезон, пропитанный потом, весит тонну. Кольчуга душит. Но остановиться нельзя. Инерция толпы — страшная сила. Она подхватывает, несет, тащит вперед, как щепку в водовороте. Упадешь — затопчут свои. Остановишься — проткнут спину.

Виктор бежал.

Стрела в бедре, сломанная под корень, скрежетала о кость, разрывая мясо при каждом толчке. В груди, где засел наконечник, хрипело и булькало. Но боль больше не была сигналом опасности. Она стала топливом. Жидким огнем, который руны перегоняли в чистую, звериную силу.

Дистанция до врага исчезла.

Впереди, сквозь серую муть, возникла стена. Не каменная. Живая. Блестящая сталью, ощетинившаяся копьями, орущая тысячами глоток. Сарацины, оправившись от первого шока кавалерийского удара, сомкнули ряды. Они встречали пехоту стеной щитов.

Удар.

Это не было похоже на звон мечей в поединке.

Звук был глухим, влажным, тошнотворным.

ЧВАК.

Тысячи тел одновременно врезались друг в друга. Мясо ударилось о железо. Железо ударилось о кость. Воздух мгновенно выбило из легких всей передовой линии.

Виктор не стал тормозить перед столкновением. Наоборот. Сгруппировался. Вжал голову в плечи. Выставил вперед левое плечо, защищенное павезой. И прыгнул.

Живой снаряд весом в сто двадцать килограммов, разогнанный яростью и магией.

Он влетел в строй нубийцев.

Щит врага — плетеный, обтянутый кожей — треснул, как яичная скорлупа.

Удар плечом пришелся в грудь чернокожему воину. Слышен был треск ребер — сухой, частый, как треск хвороста в костре. Нубиец отлетел назад, сбивая с ног задних, превратившись в тряпичную куклу.

Виктор рухнул следом, по инерции. Упал на колени, прямо в месиво из тел и песка.

Сверху тут же обрушились удары.

Копья, булавы, сапоги. Били со всех сторон.

Щит над головой затрещал, принимая град ударов.

— Встать! — приказ самому себе.

Рывок. Фальшион, короткий и тяжелый, описал полукруг на уровне колен.

Вопль. Сразу три голоса слились в один.

Лезвие перерубило ноги — кому голени, кому бедра.

Враги повалились на него, создавая кучу-малу.

Дальше — не бой. Давка.

Теснота такая, что невозможно замахнуться. Оружие бесполезно, если оно длиннее локтя.

Виктор бросил щит. Он только мешал.

Левая рука схватила ближайшего врага за горло. Сжала. Кадык хрустнул под пальцами.

Правая рука с фальшионом работала как швейная игла. Короткие, тычковые удары. В живот. В пах. В подмышку. В лицо.

Без искусства. Без жалости. Механическое уничтожение препятствий.

Кровь заливала обзор. Она текла ручьями по шлему, попадала в рот. Вкус железа и соли. Горячая, густая жижа.

Свои подоспели.

Пехота крестоносцев накатила сзади, вдавливая Виктора в строй врага еще глубже.

Теперь он был не на острие. Он был внутри мясорубки. Сжатый телами со всех сторон так, что ребра трещали.

— Крыса! — хрип.

Где Жан?

Мелкий проныра был здесь. Он прополз между ног сражающихся, как настоящая крыса в сточной канаве. Вынырнул рядом, вонзил кинжал кому-то в почку, снова исчез. Выживает.

Вдруг толпа расступилась.

Контратака.

Сарацины ввели резерв. Тяжелая кавалерия мамлюков.

Сквозь пыль и крики прорвался всадник. Бронированный конь, всадник в ламеллярном доспехе, с длинным копьем. Он шел шагом, давя пехоту, расчищая пятачок. Копье работало как жало осы, выкалывая глаза, пробивая горла.

Виктор оказался на пути коня.

Бежать некуда. Сзади стена из своих. Справа и слева — свалка.

Мамлюк увидел гиганта. Направил копье в лицо.

Время замедлилось.

Виктор видел наконечник — граненый, блестящий, с капелькой яда или масла на острие. Видел глаза коня — безумные, налитые кровью.

Уклониться? Не успеть.

Принять на доспех? Пробьет.

Решение пришло из глубины подсознания, оттуда, где жили инстинкты берсерков.

Атаковать угрозу.

Виктор шагнул навстречу.

Левая рука метнулась вперед, хватая древко копья сразу за наконечником.

Перчатка заскрежетала по дереву. Лезвие разрезало кожу ладони до кости, но пальцы сомкнулись капканом.

Рывок в сторону и на себя.

Инерция всадника сыграла против него. Копье дернулось, мамлюк потерял равновесие в седле.

Но конь продолжал движение. Грудная клетка животного, закованная в сталь, надвигалась как таран.

Виктор не отошел.

Он развернулся боком, выставил плечо и ударил.

Человек против лошади.

Безумие.

Но в момент удара руны на теле вспыхнули так ярко, что свет пробился сквозь грязный гамбезон. Сила, дремавшая в крови, высвободилась импульсом.

Удар плеча Виктора пришелся в плечо коня.

ХРЯСЬ.

Звук был таким, словно сломали корабельную мачту.

Конь, весивший полтонны, сбился с шага. Кость животного не выдержала встречного удара об «каменного» человека. Животное взвизгнуло — звук, похожий на человеческий крик — и рухнуло на передние колени, зарываясь мордой в песок.

Всадник вылетел из седла. Пролетел над головой Виктора, лязгнув доспехами, и упал в гущу сражающихся, где его тут же растерзали.

Виктор стоял.

Дыхание вырывалось со свистом. В плече, принявшем удар, что-то сместилось. Ключица? Сустав? Боль ударила в мозг белой вспышкой, но тут же отступила, задавленная холодом регенерации. Кости вставали на место. Связки срастались. Это ощущалось как движение червей под кожей.