Мерзко. Больно. Эффективно.

Конь перед ним бился в агонии, суча копытами.

Виктор поднял фальшион.

Один удар. Милосердие? Нет. Прагматизм. Чтобы не мешал.

Лезвие вошло в шею животного, перерубая позвонки. Конь затих.

— Дьявол… — прошептал кто-то рядом. Французский пехотинец смотрел на Виктора, забыв о врагах. — Ты сбил коня… Ты сбил коня плечом…

Виктор не ответил.

Он выдернул меч. Лента на рукояти стала скользкой, липкой, черной.

Посмотрел на свои руки. Они дрожали. Не от страха. От переизбытка энергии. Тело гудело, как натянутая струна. Зверь требовал еще.

Пыль вокруг сгустилась. Ветер, поднятый битвой, закручивал песок в смерчи. Солнце исчезло окончательно. Теперь бой шел в серых сумерках. Тени нападали на тени.

Крики меняли тональность. Если в начале это был яростный рев, то теперь это был вой боли и ужаса. Люди уставали убивать. Руки тяжелели. Мечи тупились.

Но не у Виктора.

Его меч был продолжением руки. Его выносливость была бесконечной.

Впереди, в разрыве пылевой завесы, мелькнул зеленый флаг.

Цель.

Знамёна.

Там, где флаг — там командиры. Там сердце вражеской армии.

— Туда, — прохрипел он.

Шаг через труп коня.

Хруст под сапогом.

Стрела в бедре дернула нерв. Виктор ударил себя по ноге кулаком, «выключая» чувствительность.

— Жан! За мной!

Оруженосец вынырнул из-под брюха мертвой лошади. Весь в крови, с чужим золотым ожерельем, намотанным на руку.

— Куда⁈ Там же пекло!

— Там центр.

— Мы сдохнем!

— Мы уже сдохли, Крыса. Мы просто забыли упасть.

Виктор двинулся вперед, в самую гущу, в эпицентр пылевой бури. Он шел не как человек. Он шел как стихия. Расталкивал своих, опрокидывал чужих. Фальшион взлетал и падал с монотонностью кузнечного молота.

Вжик — хруст.

Вжик — хруст.

Ритм.

Ритм смерти, под который танцевала долина Арсуфа.

И этот танец только начинался.

Пыль.

Она перестала быть просто взвесью в воздухе. Она обрела плотность, вес и вкус. Желтый, скрипящий на зубах песок смешался с прахом, поднятым тысячами копыт, и кровавым туманом. Солнце, еще минуту назад выжигавшее глаза, исчезло. Остался лишь мутный, бледный диск, едва просвечивающий сквозь серое покрывало. День превратился в сумерки. Ранние, болезненные, удушливые сумерки посреди полудня.

Видимость упала до длины клинка.

Мир сузился до радиуса взмаха руки. Дальше — серая мгла, в которой шевелились тени. Тени рычали, лязгали железом, кричали на разных языках. Ориентиры исчезли. Где север? Где море? Где свои?

Строй, который так тщательно держали все утро, распался на атомы. Больше не было «стены», не было «клина». Была собачья свалка. Хаотичный клубок тел, где каждый дрался за свою жизнь.

Дышать стало невозможно. Легкие забивались грязью. Каждый вдох — глоток наждачной бумаги. Кашель раздирает глотки, мешая боевым кличам.

Виктор остановился.

Глаза здесь бесполезны. Они слезятся, забитые песком. Протирать некогда, да и нечем — руки в крови по локоть.

Пришлось переключиться на другое чувство.

Запах.

Зверь внутри раздул ноздри.

Анализ.

Справа пахнет чесноком, кислым вином и застарелым потом немытого тела. Свои. Пехота из Пуату.

Слева — острый запах мускуса, розового масла, пряностей и лошадиного навоза. Чужие. Сарацины.

Разворот влево.

Тень вынырнула из мглы. Изогнутая сабля, нацеленная в шею.

Виктор не видел лица врага, только силуэт.

Блок фальшионом. Жесткий, встречающий. Искры.

Ответный выпад — коленом в живот. Глухой звук удара о кожаный доспех.

Тень согнулась.

Удар рукоятью меча (гардой) в затылок. Хруст. Тень упала и стала частью ландшафта, о который спотыкаются живые.

Бой превратился в игру в жмурки со смертью.

Клаустрофобия накрывала с головой. Казалось, что пыльный мешок затягивается, давит на плечи, сжимает грудную клетку. Сзади толкают. Сбоку бьют. Сверху летит что-то тяжелое.

Нет пространства для маневра. Нет пространства для замаха.

Приходилось работать коротким хватом. Резать. Колоть. Рвать.

Фальшион, верный тесак, стал продолжением руки, но лента на рукояти пропиталась потом и кровью настолько, что начала скользить. Приходилось сжимать пальцы до судорог.

— Свои! Не бей! Свои, сука!

Крик прорезал гул битвы. Знакомый голос. Визгливый, панический.

Жан.

Крик доносился справа, из серого марева.

Виктор развернулся на звук.

Шаг. Еще шаг.

Пыль на секунду расступилась, открывая страшную картину.

Жан «Крыса» валялся на земле, прикрываясь своим жалким круглым щитом.

Над ним возвышалась гора железа. Рыцарь. Крестоносец. На сюрко, залитом грязью — красный крест.

Но рыцарь не разбирал дороги. Шлем сбит набок, закрывая обзор. Глаза, видные в щель, белые от безумия. В руках — тяжелая булава-моргенштерн.

Он бил не врага. Он бил все, что шевелится. «Берсерк» от страха. Слепая ярость загнанного зверя.

— Умри! — ревел рыцарь, занося булаву над головой оруженосца. — Умри, неверный!

Жан не мог увернуться. Он вжался в песок, зажмурившись.

Виктор был в трех шагах.

Крикнуть? Бесполезно. Безумец не услышит.

Ударить мечом? Лезвие может соскользнуть по латам, или убить союзника. Убивать «своего» — плохая примета, даже для мясника.

Решение пришло телом.

Рывок.

Виктор врезался в рыцаря сбоку, как таран.

Плечом в бок.

Лязг доспехов был оглушительным.

Рыцарь, не ожидавший удара от «тени», потерял равновесие. Булава, опускающаяся для смертельного удара, ушла в сторону, врезавшись в землю в дюйме от головы Жана.

Рыцарь пошатнулся, но устоял. Развернулся к новой угрозе.

— Предатель! — взвизгнул он, замахиваясь на Виктора.

Никаких разговоров. Никакой чести.

Виктор шагнул внутрь замаха. Вплотную.

Голова (в шлеме) метнулась вперед.

Удар лбом в переносицу рыцаря. Прямо в забрало.

Звон.

Металл шлема рыцаря вмялся внутрь, ломая нос.

Человек в железе обмяк мгновенно, выронив оружие. Глаза закатились.

Нокаут. Глубокий, тяжелый.

Тело рухнуло на Жана.

— Слезь! Слезь с меня! — оруженосец забился под тяжестью туши, пытаясь выбраться.

Виктор схватил рыцаря за ногу и рывком оттащил в сторону, как мешок с мукой.

— Вставай, — голос прозвучал спокойно, диссонируя с окружающим адом.

Жан вскочил. Его трясло. Лицо было белым под слоем грязи, губы тряслись.

— Он… он хотел меня… Он же наш!

— Здесь нет наших, — Виктор огляделся. Пыль снова сгущалась. — Здесь только живые и мертвые. Держись за мой пояс. Отпустишь — сдохнешь.

Жан вцепился в ремень Виктора сзади мертвой хваткой. Теперь они стали единым целым: четырехногим зверем, где передняя часть рубит, а задняя прикрывает тыл.

Продвижение продолжилось.

Куда? К центру. Туда, где звук битвы был самым плотным. Инстинкт хищника вел к сердцу жертвы.

Под ногами хрустело. Кости, древки копий, обломки щитов. Земля стала скользкой. Кровь, смешавшись с пылью, превратилась в бурую грязь, на которой разъезжались ноги.

Внезапно из мглы вынырнула лошадиная морда.

Конь без всадника. Животное с перерезанным горлом, хрипящее, умирающее, но продолжающее бежать в агонии.

Конь налетел на Виктора грудью.

Удар сбил с ног.

Виктор упал на спину, в грязь. Конь рухнул сверху, придавив тяжестью.

Темнота.

Вес полтонны мяса выдавил воздух из легких. Ребра затрещали.

— Хозяин! — визг Жана где-то рядом.

Виктор попытался вдохнуть. Нечем. Грудь сдавлена. Сверху бьется в конвульсиях умирающее животное, поливая лицо горячей кровью.

Паника? Нет.

Ярость.

Упереться руками в бок коня. Напрячь мышцы.

Руны вспыхнули, прожигая гамбезон. Сила, нечеловеческая, гидравлическая, наполнила вены.

Рывок.

Он спихнул с себя тушу.