Взгляд снова упирается в старика. Затем — на дверь, откуда тянет запахом похлебки.

— Еда.

Старик сглатывает. Крестится мелким, суетливым жестом. Кивает на дверь.

— Заходи… Божий человек. Или кто ты там есть.

Внутри темно и душно. Очаг посреди земляного пола чадит, выедая глаза. Тепло ударяет в лицо плотной волной. Тело реагирует мгновенно — кожа начинает покалывать, кровь приливает к конечностям.

За грубым столом сидит женщина. Молодая, но с лицом, серым от усталости. В руках — младенец, завернутый в тряпье. Она прижимает его к себе, глядя на вошедшего гиганта с ужасом загнанной лани.

Гигант не смотрит на нее. Его интересует только котел над огнем.

Старик суетится, достает глиняную миску. Черпает варево. Густая, серая каша из репы, ячменя и кусков сала. Запах, который в другой жизни показался бы тошнотворным, сейчас кажется амброзией.

Миска с стуком ставится на стол. Рядом ложится кусок хлеба — черствого, с примесью отрубей и песка.

Гигант садится. Лавка под ним жалобно скрипит, прогибаясь. Он не берет ложку. Рука хватает хлеб, разламывает его. Кусок отправляется в рот. Челюсти работают мощно, перемалывая жесткую корку. Вкус зерна. Вкус жизни.

Миску он подносит к губам и пьет прямо через край. Горячее варево обжигает глотку, падает в желудок тяжелым, сытным комом. Тепло разливается по венам. Боль голода отступает, сменяясь тупой, сытой тяжестью.

Старик и женщина наблюдают из угла. Шепчутся.

— … руны на руках… видел? — шепот старика едва слышен. — Древние. Как на камнях в долине.

— Он не говорит, — отвечает женщина. — Немой?

— Зверь. Ты видела, как он рубил? Топор легче пера в его руке.

Гигант слышит каждое слово. Слух, обостренный регенерацией, выхватывает звуки даже сквозь треск огня. Язык понятен. Интонации понятны. Страх. Благоговение. Отвращение.

Он ставит пустую миску на стол. Осматривает помещение. Взгляд цепляется за старый шерстяной плащ, брошенный на лавку у стены. Изъеденный молью, грязный, но теплый.

Встает. Подходит к плащу.

Старик дергается, но молчит. Плата за дрова была щедрой, но плащ — это лишнее. Однако спорить с горой мышц никто не решается.

Рука берет ткань. Грубая шерсть царапает пальцы. Гигант накидывает плащ на плечи. Ткань едва сходится на груди, но спину закрывает. Тепло сохраняется. Это главное.

Он поворачивается к выходу. Ни «спасибо», ни кивка. Сделка завершена. Работа — еда. Тепло — молчаливое согласие не убивать. Честный обмен.

У двери он замирает. Взгляд падает на младенца. Маленький сверток в руках женщины. Ребенок не плачет. Смотрит. Глаза черные, блестящие.

В голове вспыхивает образ. Другое лицо. Смех. Запах цветов. Боль.

Виктор — имя всплывает в сознании, как пузырь воздуха со дна болота — мотает головой. Хруст позвонков. Резкий, сухой щелчок. Женщина вздрагивает, прижимая ребенка сильнее.

Наваждение спадает.

Толчок двери. Холодный воздух снова бьет в лицо, но теперь он не страшен. Есть топливо. Есть укрытие для тела.

Снаружи дождь стих. Ветер разрывает тучи, открывая полоску бледного, холодного неба. Вдали, на горизонте, чернеют башни Йорка.

Там люди. Там железо. Там война. Король собирает войско. Глашатаи кричали об этом на дорогах, в памяти всплывают обрывки фраз, услышанных пока он шел. Крестовый поход. Иерусалим. Золото. Прощение грехов.

Грехи не нужны. Золото бесполезно. Но война — это среда обитания. Единственное место, где чудовище может спрятаться среди людей.

Ноги снова месят грязь. Шаг широкий, размеренный. Плащ развевается за спиной серым крылом. Руны на руках начинают тускло пульсировать, реагируя на приближение к скоплению смертей.

Йорк близко.

Идти осталось недолго. Обувь. Нужна обувь. Босые ступни дубеют, но это временно. В городе найдется мертвец с подходящим размером ноги. Или живой, которому сапоги уже не понадобятся.

Странник улыбается. Улыбка выходит кривой, жуткой, обнажая крепкие желтоватые зубы. Губы трескаются, выступает капля крови. Он слизывает её. Соленая.

Жизнь продолжается. Путь только начался.

Город Йорк встречает не колокольным звоном, а вонью.

Запах ударяет в лицо плотной, удушливой волной за полмили до ворот. Смесь человеческих испражнений, гнилой рыбы с реки Уз, угольной гари и дубленой кожи. Воздух здесь не движется. Он висит над узкими улицами тяжелым серым куполом, пропитанным дыханием тысяч людей и животных.

Стены города — темный известняк, влажный от бесконечной мороси. Зубцы на вершинах напоминают гнилые зубы в пасти черепа. У ворот толчея. Телеги, груженные бочками и сеном, месят колесами грязь, превращая дорогу в черное месиво. Крики возничих, мычание быков, плач детей.

Людской поток втягивается в каменную арку, как вода в сток.

Гигант в старом плаще вливается в эту реку. Его не останавливают стражники. Им нет дела до бродяг, если те не несут оружия. Алебарды стражи лениво перегораживают путь лишь торговцам, с которых можно стрясти пошлину. Нищих и оборванцев пропускают. Мясо нужно городу. Мясо нужно королю.

Улица за воротами сужается. Дома нависают над головой, почти соприкасаясь крышами. Вторые этажи выступают над первыми, закрывая небо. Темно. Тесно. Грязь под ногами стала жиже, чернее. В ней плавают очистки, щепки, дохлые крысы.

Виктор идет по центру. Толпа инстинктивно расступается. Люди чувствуют массу движущегося тела, даже не глядя. Плечо в плечо. Толчок. Кто-то матерится, оборачивается, видит лицо гиганта и давится словами. Взгляд ледяных глаз не обещает ничего, кроме переломов.

Шум.

Он везде. Стук молотков, звон металла, пьяные вопли из таверн, лай собак. Этот хаос звуков бьет по ушам, отвыкшим от цивилизации. Но мозг быстро отсекает лишнее, вычленяя угрозы. Лязг стали справа — кузница. Свист кнута слева — погонщик. Тяжелые шаги патруля впереди.

Центральная площадь.

Здесь пространство распахивается. Мощеная камнем площадь забита людьми. В центре — деревянный помост, наспех сколоченный из свежих досок. На нем — штандарты. Красные львы на золотом поле. Флаги мокнут под дождем, обвисают тяжелыми тряпками.

На помосте стоит человек. Глашатай. Толстый, в богатом, но забрызганном грязью камзоле. Его лицо красно от натуги.

— … Именем Ричарда, Короля Англии, Герцога Нормандии и Аквитании! — голос сорванный, хриплый, но усиленный луженой глоткой. — Господь призывает сынов своих! Гроб Господень осквернен неверными! Саладин топчет святыни копытами своих коней!

Толпа гудит. Кто-то крестится, кто-то плюет.

— Король дает серебро! — продолжает глашатай, звеня мешочком. — Король дает прощение грехов! Каждый, кто примет крест, очистится от скверны! Убийцы, воры, должники — трон прощает все, если меч послужит Богу!

Прощение.

Виктор стоит в задних рядах, возвышаясь над головами зевак. Слово не цепляет. Грехи — это прошлое, а прошлого нет. Но слово «серебро» и запах, идущий от полевых кухонь, расставленных у стены ратуши, имеют вес.

Запах гороха и свинины.

Рядом с помостом — длинные столы. За ними сидят писцы и военные. Сержанты в кольчугах и стеганых поддоспешниках ходят вдоль очередей, оценивая товар. Товар — это люди. Крестьяне с вилами, городские пьяницы, младшие сыновья без наследства, беглые преступники. Сброд.

Виктор движется к столам.

Очередь перед ним редеет. Какой-то щуплый паренек пытается доказать писарю, что ему есть шестнадцать. Сержант грубо толкает его в сторону:

— Следующий! Мясо нужно крепкое, а не жилы.

Гигант делает шаг вперед. Тень падает на стол писаря.

Писарь, лысый человек с чернильным пятном на носу, поднимает голову. Его глаза расширяются. Он задирает голову все выше и выше, пока не встречается взглядом с Виктором.

Тишина вокруг стола сгущается. Сержант, стоявший рядом и жевавший щепку, замирает. Он медленно вынимает щепку изо рта, сплевывает на брусчатку.

— Эка махина, — тихо произносит сержант. Его нос сломан, уши похожи на пельмени. Бертран. Опытный пёс войны. — Откуда вылез, здоровяк? Из преисподней?