Подъем. Вода стекает с бороды и коротко остриженных волос. Тело выпрямляется во весь рост. Взгляд фиксируется на далеких огнях города.

Цель определена.

Путь через вереск долог. Колючие кусты царапают голые ноги, но кожа слишком грубая, чтобы чувствовать такие мелочи. Дождь превращает землю в болото, но ноги находят твердую опору там, где другой бы поскользнулся. Инстинкт ведет по тропам, которых не видно глазу. Звериные тропы. Оленьи следы.

Впереди, за пеленой дождя, слышится блеяние. Стадо. Живое тепло. Желудок сводит спазмом, болезненным и требовательным. Овца. Это мясо. Это жизнь.

Но разум — та часть, что просыпается медленнее тела — одергивает. Нельзя. Не здесь. Если убить сейчас, придут люди с собаками и железом. Сил пока мало. Оружия нет. Бросаться на стадо — удел волка, а не воина.

Воин ждет. Воин терпит.

Тропа выводит к одинокому дереву. Старый, узловатый вяз, согнутый ветрами. Под ним — сухое пятно. Можно переждать. Можно закрыть глаза. Но нельзя останавливаться. Статика — это смерть. Движение — это жизнь.

Гигант проходит мимо дерева, даже не замедлив шаг. Рука на ходу срывает толстую ветку. Хруст. Древесина лопается, как спичка. В ладони остается увесистая дубина. Не меч, не топор, но уже что-то. Вес предмета в руке успокаивает. Привычная тяжесть. Баланс проверяется коротким взмахом. Ветка рассекает воздух со свистом. Годится.

Тучи над горизонтом начинают редеть. Серый свет сменяется сумерками. Йорк, или как бы ни называлось это место сейчас, зажигает огни. Крепостная стена, темная и неприступная, маячит впереди. Запах дыма становится отчетливее. К нему примешивается запах жареного мяса, нечистот и мокрого камня.

Запахи цивилизации. Запахи войны.

Внутри что-то шевелится. Смутное воспоминание. Строй солдат. Блеск металла. Крики. Кровь на руках. Много крови. Это не пугает. Это кажется… правильным. Естественным состоянием бытия.

Мир изменился, пока длился сон в кургане. Но суть осталась прежней. Сильные едят слабых. Железо решает споры. Холод убивает тех, кто не находит тепла.

Гигант выходит на дорогу. Размытая колея, разбитая телегами. Грязь чавкает под ногами. Впереди, в сумерках, виднеются фигуры. Люди. Двое или трое. Одеты в серые плащи, капюшоны натянуты на головы. Посохи в руках.

Пастухи. Или разбойники. Разницы нет.

Встреча неизбежна. Сходить с дороги в болото нет смысла. Прятаться — ниже достоинства. Фигура продолжает движение, занимая центр колеи. Дубина в руке опущена, но пальцы сжимают дерево так, что кора трещит.

Люди впереди замедляют шаг. Останавливаются. Замечают огромную, полуголую фигуру, вырастающую из дождя и сумерек. Шепот. Испуганные жесты. Один из них выставляет посох вперед, словно копье.

— Эй! — крик на языке, который звучит грубо, гортанно. Староанглийский. Слова ломаные, но смысл понятен. — Стой! Кто идет? Дьявол или человек?

Гигант не останавливается. Расстояние сокращается. Двадцать шагов. Десять. Пять.

Видны их лица. Страх. Глаза расширены. Они видят шрамы. Видят неестественную бледность кожи. Видят глаза, в которых нет зрачков, только ледяное сияние.

Они пятятся. Один крестится, бормоча молитву. Другой хватается за нож на поясе, но рука дрожит.

Гигант проходит мимо. Не замедляет шаг. Не поворачивает голову. Просто идет сквозь них, как ледокол сквозь тонкий лед. Плечо задевает крайнего пастуха. Тот отлетает в грязь, словно тряпичная кукла, сбитая лошадью. Крик боли. Хруст.

Остальные замирают, боясь дышать.

Гигант продолжает путь. Спина прямая. Походка размеренная. Ему нет дела до этих существ. Они — пыль. Они — фон.

Город ждет. Война ждет.

Зверь вернулся.

Дождь сменяется липкой моросью. Туман, густой и пахнущий болотом, стелется по земле, скрывая овраги и кочки. Ноги ступают по размокшей глине с влажным чваканьем. Холод больше не кусает кожу — он стал частью мира, константой, которую тело приняло и игнорирует. Внутри горит топка метаболизма, требующая топлива.

Голод скручивает внутренности в тугой узел. Желудок посылает в мозг сигналы боли, четкие и ритмичные, как удары молота. Резервы, накопленные за время сна, исчерпаны. Нужна еда. Немедленно.

Впереди, сквозь серую пелену, проступает силуэт. Низкая хижина, сложенная из грубого камня и дерна. Крыша просела, поросла мхом. Из отверстия в центре тянется тонкая струйка дыма. Ветер доносит запах.

Вареная репа. Старое сало. Дым.

Ноздри раздуваются, жадно ловя молекулы жира в воздухе. Рот наполняется слюной. Инстинкты вопят: «Убей и возьми». Разум, холодный и расчетливый, гасит этот импульс. Убийство привлечет внимание. Внимание — это погоня. Погоня — трата энергии. Обмен выгоднее грабежа. Пока что.

Шаги замедляются у покосившегося плетня. Во дворе грязь по колено. Худая коза, привязанная к колышку, шарахается в сторону, натягивая веревку. Ее блеяние срывается на визг. Животные чувствуют хищника раньше людей.

Дверь хижины — сколоченные доски, завешенные шкурой — приоткрывается. На порог выходит старик. Сгорбленный, лицо похоже на печеное яблоко, в руках — вилы. За его спиной мелькает тень. Женщина. Или подросток.

— Уходи! — крик скрипучий, наполненный страхом. Староанглийский диалект. Грубый, каркающий, понятный на уровне костей. — Здесь нечего брать! Мы заплатили налог!

Гигант замирает. Полная статика. Ни дыхания, ни движения глаз. Только вода стекает по широким плечам, смывая кладбищенскую землю. Вид полуголого великана с дубиной в руке заставляет старика отступить на шаг, но вилы он не опускает. Железо ржавое, но острое.

Взгляд голубых глаз сканирует угрозу. Вилы — дистанция полтора метра. Удар в живот или шею. Парировать дубиной, шаг вперед, сломать кисть, удар коленом в грудь. Смерть за две секунды.

Слишком просто.

Гигант медленно разжимает пальцы. Дубина падает в грязь с глухим шлепком. Ладони поднимаются вверх, демонстрируя пустые руки. На левом предплечье темнеет вязь рун, сейчас спокойных, не светящихся.

— Еда, — голос звучит впервые за столетия. Связки, отвыкшие от речи, выдают звук, похожий на скрежет камней в камнепаде. Слово древнее, почти забытое, но правильное.

Старик моргает. Вилы чуть опускаются.

— Ты кто? Дезертир? Норманн?

— Еда, — повтор. Тон не просящий. Констатирующий факт.

Взгляд перемещается в сторону. У стены хижины лежит куча нерубленых бревен. Топляк, вытащенный из болота. Узловатые, сырые стволы, твердые как железо. Рядом, в колоде, торчит топор. Топорище старое, отполированное ладонями, лезвие со сколами.

Гигант делает шаг к дровам. Старик дергается, выставляя оружие, но пришелец проходит мимо, игнорируя угрозу спиной. Это пренебрежение пугает больше агрессии.

Рука хватает рукоять топора. Пальцы смыкаются. Дерево ложится в ладонь как влитое. Инструмент. Оружие. Продолжение руки.

Рывок. Топор выходит из колоды легко.

Гигант берет самое толстое бревно — комель вяза, который два мужика тащили бы волоком. Поднимает одной рукой. Кладет на колоду.

Взмах.

Воздух рассекается со свистом. Удар. Звук, с которым лезвие входит в дерево, похож на выстрел. Полено разлетается на две ровные половины, отлетая в разные стороны.

Взмах. Удар. Взмах. Удар.

Ритм. Машина заработала. Никаких лишних движений. Только подъем руки, падение стали, треск древесины. Мышцы спины перекатываются под кожей, как живые существа. Шрамы натягиваются. Пар начинает валить от разогретого тела, смешиваясь с дождем.

Старик опускает вилы. Рот приоткрыт. Он видит не человека. Он видит силу, которую нельзя остановить. За пять минут гора дров вырастает втрое. То, на что ушла бы неделя работы больной спины, сделано за время, нужное, чтобы прочесть «Отче наш».

Последнее полено разлетается в щепки.

Гигант вгоняет топор в колоду. Глубоко. По самую проушину. Топорище вибрирует. Он поворачивается к хозяевам. Дыхание ровное. Ни капли пота, только дождевая вода.