Но главное — стены остались позади.

Сердце, до того бившееся ровно и глухо, пропустило удар. Не от страха. От облегчения. Вторая кожа — напряжение, в котором тело жило последние недели, — начала медленно сползать.

Остановившись у лотка уличного торговца, который с интересом наблюдал за дракой у ворот, вытягивая шею, рука спокойно взяла горячий пирожок с мясом.

— Эй! — торговец обернулся, но увидев взгляд — тяжелый, пустой, как колодец без дна — осекся.

На прилавок лег последний серебряный дирхем, оставшийся от тех мертвецов в лесу.

— Сдачи не надо. За представление.

Зубы вонзились в тесто. Горячий жир обжег язык. Вкус мяса (кошки? крысы? да какая разница) показался божественным амброзией. Желудок принял подношение с благодарным спазмом.

За спиной, у ворот, все еще бушевала толпа. Слышались вопли «Стража грабит!», звон металла и глухие удары. Купец, наверное, уже жалеет о своем кошельке, а десятник — о том, что встал сегодня с постели. Но это их проблемы.

Город принял нового жильца. Еще одного паразита в своем огромном, больном теле.

Впереди, над крышами, возвышался купол Святой Софии. Огромный, парящий, невозможный. Он смотрел на суету внизу с вечностью и безразличием бога, который давно устал от своих творений.

— Ну, здравствуй, старушка, — прошептали губы, вытирая жир с подбородка. — Ты постарела. Я тоже. Мы поладим.

Нужно двигаться дальше. Стоять на месте — значит дать шанс удаче отвернуться. Теперь цель — Галата. Район наемников, пьяниц и воров. Там можно раствориться. Там можно найти информацию. И там, если верить слухам, наливают вино, от которого слепнешь не сразу, а только на третий день.

Походка изменилась. Исчезла шаркающая поступь беженца. Вернулась пружинистая, хищная шаг-походка человека, который знает, куда идет. Сапоги уверенно ступали по брусчатке Месы — главной улицы мира.

Мимо проехала карета с занавешенными окнами, сопровождаемая всадниками в золоченых доспехах. Гвардия. Те самые варяги, к которым предстояло попасть. Они выглядели внушительно: высокие, широкоплечие, с боевыми топорами на плечах. Но в их глазах читалась та же скука, что и у всех здесь. Они были сытыми псами. Жирными.

«Ничего, — мелькнула мысль. — Скоро я покажу вам, чем отличается пес от волка. А пока…»

Пока нужно найти ночлег и выспаться. Впервые за месяц — под крышей, а не в сугробе. Мечта идиота.

Взгляд напоследок скользнул по воротам. Драка стихала. Стража, видимо, начала бить всерьез. Кого-то потащили в казематы. Инквизиторы все еще метались там, в суматохе, упустив тот момент, когда ересь прошла у них под носом, жуя пирожок.

Усмешка сама собой искривила рот. Вкус победы был слаще пирога. Это была не просто кража. Это был щелчок по носу самой Судьбе.

Мир — дурная шутка. И сейчас был самый смешной момент.

Глубже в лабиринт улиц. Прочь от света, в тень переулков, где жизнь проще, честнее и намного дешевле. Константинополь переварит всё. И это тоже.

Ноги гудели, требуя отдыха, но разум уже строил планы. Сценарий менялся на ходу. Стать гвардейцем — хороший план. Надежный. Но до этого нужно выжить в «Хромом Греке». Говорят, тамошнее пойло способно убить лошадь. Что ж, проверим, способно ли оно убить того, кто не умирает.

Тени удлинялись. Город зажигал огни. Начиналась ночь — время, когда маски срываются, а ножи достаются из ножен. Время Виктора Крида.

Снег, падающий на грязную брусчатку, таял мгновенно, превращаясь в слезы. Плакал город? Или плакали ангелы, глядя на то, что творится внизу?

Плевать. Главное, чтобы вино было красным, а постель — без клопов. Хотя, зная этот город, на второе рассчитывать не приходилось.

Вперед. В Галату. В брюхо зверя.

24 января 1194 года. Район Галата, таверна «Хромой Грек».

Золотой Рог остался позади, черной маслянистой полосой разделяя город на «мир людей» и «мир волков». Галата встречала не куполами и молитвами, а лаем собак, запахом дегтя, гниющей рыбы и дешевого разврата. Здесь, на северном берегу, закон Империи был скорее рекомендацией, чем правилом. Узкие улочки, зажатые между кривыми стенами складов и ночлежек, напоминали кишечник больного зверя — темные, извилистые, полные опасных сюрпризов.

Ноги гудели. Трофейные сапоги оказались чуть великоваты, натирая пятки, но тепло, которое они дарили, искупало любые неудобства. Ветер с Босфора пробирал до костей, швыряя в лицо мокрую ледяную крупу. Хотелось не просто тепла — хотелось жара. Огня снаружи и огня внутри.

Вывеска «Хромой Грек» скрипела на ветру, изображая что-то отдаленно напоминающее человека с костылем, больше похожего на висельника. Из-за тяжелой дубовой двери доносился гул, от которого, казалось, вибрировала сама брусчатка. Смех, ругань, звон посуды, треск разрываемой одежды. Звуки жизни.

Рука толкнула дверь. Тяжелую, липкую от вековой грязи.

Тепло ударило в лицо плотной стеной. Воздух внутри можно было резать ножом и подавать как гарнир к тухлятине. Смесь запахов кислого вина, жареного чеснока, мокрой шерсти, дыма и мужского пота — густого, настоянного на адреналине и тестостероне. Дым от очага и сальных свечей ел глаза, заставляя щуриться.

Идеальное место. Здесь никто не спросит имя. Здесь спрашивают только: «Есть чем платить?» и «Умеешь ли ты держать удар?».

Протиснуться к стойке оказалось задачей нетривиальной. Зал был набит битком. Наемники всех мастей и расцветок. Огромные светловолосые норманны, стучащие кружками так, словно забивали гвозди; бородатые русы с глазами цвета льда; смуглые итальянцы, играющие в кости с быстротой фокусников; угрюмые саксы, заливающие горе по потерянной родине.

«Мясо, — шевельнулась ленивая мысль. — Молодое, сильное, тупое мясо. Они думают, что бессмертны. Думают, что вернутся домой с мешками золота. Статистика — бессердечная сука».

Взгляд скользил по лицам, отмечая детали. Шрам от сабли на щеке у того парня — плохо зашит, будет тянуть в старости. Если доживет. У другого — дорогая брошь на грязном плаще. Трофей или украл? Скорее второе, слишком уж бегают глазки.

— Вина, — монета со стуком легла на мокрую, исчерченную ножами столешницу стойки. — И чего-нибудь горячего. Что не убьет сразу.

Трактирщик — лысый, с носом, похожим на переспелую сливу, и отсутствующим ухом — смахнул монету с ловкостью ящерицы, ловящей муху.

— Есть рагу из баранины. Вчерашнее, но перец отбивает душок. И вино. Кислятина, но с ног валит надежно.

— Тащи.

Получив кувшин и миску с дымящимся варевом, пришлось искать место. Свободных столов не было. Пришлось втиснуться на край длинной лавки, рядом с компанией пьяных датчан, которые горланили песню о том, как некий Рагнар любил свою козу больше, чем жену.

Сесть. Вытянуть ноги. Спина уперлась в холодную стену. Наконец-то.

Первый глоток вина заставил передернуться. Уксус с амбициями. Жидкость обожгла горло, провалилась в желудок, и тут же по телу побежала теплая волна. Кровь, казалось, оттаяла и заструилась быстрее. Рагу оказалось съедобным, хотя «баранина» подозрительно напоминала жилы старого мула. Но голод — лучшая приправа. Ложка за ложкой, пока дно миски не показалось, вычищенное кусочком хлеба.

Теперь — слушать.

Уши фильтровали гул таверны, вычленяя нужные обрывки фраз.

— … слышал, Император щедр нынче. Платит золотом, а не этими их номисмами порчеными…

— … набор идет. Завтра испытания. Говорят, капитан Харальд ищет зверей, а не людей…

— … турнир на Ипподроме. Кто выстоит, тот и получит плащ…

Варяжская стража. Элита. Наемники, верные только золоту и клятве. То, что нужно. Иммунитет от инквизиции в комплекте с сытным пайком.

Взгляд из тени капюшона (хотя в помещении его стоило бы снять, но так уютнее) сканировал зал в поисках «покупателей». Вербовщики обычно не пьют со всеми. Они наблюдают.

И он нашелся. В дальнем углу, у самого очага, сидел человек. Не пил, не орал, не тискал подавальщиц. Возраст неопределенный — то ли сорок, то ли шестьдесят. Лицо будто высечено из гранита, покрыто сетью мелких шрамов. Глаза — серые, холодные, внимательные. На плечах — плащ глубокого синего цвета, скрепленный фибулой в виде дракона. Перед ним на столе — неразбавленное вино и пергамент.