Это он. Тот, кто решает, кому носить золото, а кому гнить в канаве. Капитан Харальд или один из его лейтенантов.

Нужно привлечь внимание. Но не как идиот, размахивающий мечом. Вербовщики видели тысячи рубак. Им нужно нечто иное. Ум. Жестокость. Эффективность.

Судьба, как всегда, подкинула возможность сама.

Тень упала на стол, закрывая свет свечи. Запах немытого тела усилился десятикратно, перебивая даже вонь «баранины».

Рядом выросла гора. Огромный детина, высотой под семь футов, с гривой соломенных волос и бородой, в которой застряли куски капусты. Швед. Или норвежец. Глаза мутные, налитые кровью и дурью. В руке — пустая кружка размером с ведро.

— Эй, ты, — голос гиганта напоминал рык медведя, которого разбудили зимой пинком под зад. — Это мое место.

Датчане рядом притихли, предвкушая потеху. Весь угол таверны замер.

Медленно поднять взгляд. Снизу вверх гигант казался еще больше. Гора мяса, обтянутая кожей и железом.

— Я здесь сижу, — голос тихий, спокойный, без вызова. Просто констатация факта. — И я еще не допил.

— А мне плевать! — гигант ударил кулаком по столу. Кувшин с вином подпрыгнул, расплескивая рубиновые капли. — Я сказал — вали отсюда, крыса. Или я вытру тобой пол.

Классика. Альфа-самец метит территорию. Ему не нужно место. Ему нужно показать всем, кто здесь главный.

Можно было встать и сломать ему колено. Можно было выхватить меч и снести голову. Но это банально. И это привлечет стражу, а не вербовщика. Нужно сыграть тоньше.

Плечи ссутулились. Голова втянулась. Поза жертвы. Рука дрогнула, потянувшись к кувшину, словно пытаясь спасти остатки вина.

— Прошу вас… Я не хочу неприятностей, — голос задрожал. — Я просто устал с дороги.

Гигант загоготал. Смех был мерзким, влажным.

— Слышали? Крыса устала! — он обернулся к залу, ища поддержки. — Может, укачать тебя, малыш?

Пока он отвлекся, наслаждаясь своим триумфом, пальцы правой руки нащупали на столе вилку. Обычную железную вилку с двумя зубцами, гнутую и черную от жира.

— Давай сюда вино, — гигант снова повернулся, протягивая огромную лапищу к кувшину. — Плата за то, что я тебя не прибил.

Его рука, широкая как лопата, легла на столешницу. Пальцы растопырены. Открыты.

Взгляд метнулся в дальний угол. Вербовщик смотрел. Он не вмешивался, но его взгляд стал острее.

Пора.

Изменения в позе не произошло. Лицо осталось таким же испуганным. Но правая рука двигалась быстрее, чем глаз пьяного громилы мог уследить.

Резкий, короткий замах.

— ХРЯСЬ!

Звук металла, пробивающего плоть и входящего в дерево, был сухим и отчетливым.

Гигант замер. Он еще не понял. Он смотрел на свою руку, пригвожденную вилкой к столу. Зубцы прошли сквозь ладонь, между костями, намертво впившись в дубовую столешницу.

Секунда тишины. Абсолютной, звенящей.

А потом пришла боль.

— А-А-А-А-А!!! — рев, полный ужаса и агонии, сотряс стропила.

Гигант дернулся назад, пытаясь вырвать руку, но вилка держала крепко. Боль от рывка, видимо, была ослепляющей.

Не давая ему опомниться, левая рука схватила тот самый кувшин с вином.

— Ты хотел вина? Пей.

Удар дном кувшина в лицо. Керамика разлетелась вдребезги. Вино, смешанное с осколками, брызнуло в глаза, в нос, в открытый в крике рот.

Гигант захлебнулся воплем. Он был ослеплен, прикован к столу и дезориентирован. Его колени подогнулись, и огромная туша рухнула, повиснув на пробитой руке.

В зале повисла тишина. Никто не ожидал такого от «крысы».

Спокойно, не торопясь, взять со стола кусок хлеба, обмакнуть его в лужу вина, разлившуюся по столу.

— Вкусно, — пробормотал голос, жуя хлеб. — Хоть и отдает кислятиной.

Взгляд снова метнулся в угол. Вербовщик не улыбался. Но он кивнул. Едва заметно.

Гигант под столом выл и скулил, пытаясь вытащить вилку свободной рукой. Зрелище жалкое.

— Эй, трактирщик! — голос прозвучал громко, уверенно. — Уберите мусор. Он портит аппетит.

Встать из-за стола. Медленно, расправляя плечи. Маска страха исчезла, уступив место привычной, ледяной скуке. Теперь никто не загораживал проход. Люди расступались, провожая взглядами, в которых читалась смесь страха и уважения.

Путь лежал не к выходу. Путь лежал к очагу.

Вербовщик следил за приближением. Он не потянулся к оружию. Он просто отодвинул ногой пустой стул напротив себя.

— Ты испортил хороший стол, — произнес он на чистом греческом, но с жестким северным акцентом.

— Я украсил его уроком анатомии, — ответ на том же языке. Садиться пришлось осторожно, ребра все еще ныли после падения в овраг.

— Харальд Сигурдссон, — представился вербовщик, не протягивая руки. — Капитан пятой сотни.

— Виктор, — имя прозвучало коротко. Без фамилии. Без титулов.

— Просто Виктор? — бровь капитана поползла вверх.

— Для начала хватит.

Харальд хмыкнул, разглядывая собеседника. Его взгляд был тяжелым, как могильная плита. Он видел не бродягу. Он видел то, как человек двигался. Экономию сил. Жестокость. Отсутствие колебаний.

— Ты не молод, Виктор. Борода седая. Глаза… старые.

— Старый волк жестче кусает. И дольше живет.

— Справедливо, — капитан отпил из своего кубка. — Тот парень, Ивар… он был сильным. Один из лучших в драке на кулаках. Ты унизил его за три секунды. Грязно.

— Эффективно. В бою нет правил, капитан. Есть живые и мертвые. Я предпочитаю быть первым.

Харальд рассмеялся. Смех был сухим, каркающим.

— Мне нравятся циники. Герои умирают первыми, а мне нужны солдаты, которые будут стоять в строю, когда другие побегут. Но гвардия — это не только кабацкие драки.

Он полез в поясной кошель и достал небольшую железную жетон-бляху с выбитым на ней вороном. Бросил на стол. Железка звякнула, крутнувшись волчком.

— Завтра на рассвете. Казармы у ворот Святого Романа. Спросишь «Яму». Если выживешь — поговорим о жалованьи. Если нет — похороним за казенный счет. Это больше, чем многие получают в этой дыре.

Рука накрыла жетон. Холодный металл приятно холодил ладонь.

— Звучит как предложение, от которого невозможно отказаться.

— Это не предложение, — Харальд встал, набрасывая плащ. — Это шанс перестать быть бродягой и стать кем-то. Или сдохнуть с честью. Бывай, Виктор. Не опоздай. Мы не ждем.

Капитан ушел, растворившись в дыму таверны. Его спина была прямой, как копье.

Оставаться в «Хромом Греке» больше не имело смысла. Ивар, тот гигант, уже почти вытащил вилку, и его дружки начинали коситься в сторону стола с недобрыми намерениями. Второй раунд был не нужен. Свою ставку в этой игре уже сделали.

Встать. Бросить на стол еще одну монету — за разбитый кувшин и испорченную мебель.

— На чай, — брошено трактирщику, который опасливо выглядывал из-за стойки.

Выход на улицу показался глотком свежего воздуха, несмотря на вонь Галаты. Холод снова обнял за плечи, но теперь это не раздражало. В кармане лежал пропуск. Железный ворон. Ключ к новой жизни. Или к новой смерти.

Ночь накрыла Константинополь черным саваном. Снег перестал падать, тучи разошлись, открывая равнодушные звезды. Те же самые звезды, что светили над Иерусалимом, Римом, Троей. Они видели миллионы таких, как Виктор. И увидят еще миллионы.

— Яма, значит, — прошептали губы, выпуская пар. — Что ж, посмотрим, кто кого закопает.

Нужно найти ночлег. Сарай, чердак, да хоть куча теплого сена. Завтрашний день обещал быть долгим. И кровавым.

Губы искривились в ухмылке. Кровь — это хорошо. Кровь — это топливо истории. А Виктор Крид был отличным механиком.

25 января 1194 года. Тренировочный плац Варяжской стражи.

Рассвет над Константинополем напоминал разбитое тухлое яйцо. Небо сочилось серой, мутной жижей, сквозь которую едва пробивалось болезненно-желтое солнце. Холод стал злее. Вчерашняя слякоть за ночь превратилась в ледяные колдобины, острые, как ножи, и твердые, как совесть ростовщика.