Рука развязала мешочек на поясе. Золотой иперпир, блеснув в луче света, падающем из узкого окна, взлетел в воздух и со звоном упал на стол перед трактирщиком-греком.

— Всем вина! — голос прогремел под сводами, перекрывая шум. — Лучшего, что есть в подвале! За упокой души раба божьего Феофила! Пусть земля ему будет пухом… или навозом, как повезет!

Зал взорвался.

— Слава Виктору!

— Слава Варягу!

— Чтоб я так жил!

Крики, свист, стук кубков о столы. Люди вскакивали, хлопали по плечам. Мгновенная, пьянящая волна обожания. Дешевого, купленного за золото, но оттого не менее приятного.

Виктор сел за крайний стол. Ему тут же поднесли кувшин.

Первый глоток. Вино было густым, терпким, с привкусом граната. Оно грело кровь.

Вокруг шумели, смеялись, обсуждали, как Логофет лопнул бы, если бы его проткнули копьем. Жизнь продолжалась. Грубая, простая, понятная жизнь наемника. Еда, вино, война, золото.

Но внутри, под броней цинизма и алкоголя, работала холодная машина расчета.

Доминик знает. Нарсес использует. Император — кукла. Брат Императора, Алексей, готовит переворот (это витало в воздухе).

Положение было шатким. Золотая клетка оказалась уютной, но пол в ней был смазан маслом, как та лестница. Один неверный шаг — и полетишь вниз, в яму с кольями.

Рука сжала кубок.

«Ничего, — подумал Виктор, глядя на пляшущие блики в вине. — Я умею падать. И я умею тянуть за собой других. Главное — не оказаться внизу кучи-малы».

Он достал из рукава записку Нарсеса. Вторник. Монастырь Хора.

Следующая цель была намечена. Инквизитор хотел охоты? Он ее получит. Но охотник и жертва могут поменяться местами очень быстро. Особенно, если у жертвы есть опыт длиною в вечность.

Виктор поднял кубок, чокаясь с воздухом, с невидимым собеседником.

— Твое здоровье, Доминик. Не подавись своей праведностью.

Вино полилось в горло, красное, как кровь, которую еще предстояло пролить.

Очередная глава бессмертной саги закончилась. Но история только набирала обороты. Константинополь просыпался, и в его венах уже бродил яд по имени Виктор Крид.

Середина марта 1194 года. Крыши близ монастыря Хора, Константинополь.

Дождь в Константинополе — это не просто вода с неба. Это наказание. В марте он мелкий, ледяной, въедливый, пропитанный сажей из труб и солью с Босфора. Он не смывает грязь, а размазывает её, превращая город в одну гигантскую, склизкую раковину моллюска. Черепица под ногами стала предательски скользкой, покрывшись тонким слоем зеленоватого мха и городской копоти.

Сидеть на коньке крыши, изображая из себя ожившую (и очень злую) горгулью, приходилось уже четвертый час. Тело, закутанное в промасленный плащ поверх обычной одежды (никакого пурпура, никаких доспехов — сегодня гвардеец умер, уступив место охотнику), задеревенело. Колени ныли, напоминая о каждой трещине в суставах, полученной за последние триста лет. В сапоге хлюпало. В желудке урчало, переваривая сухой, жесткий как подошва сухарь.

Романтика шпионажа — выдумка менестрелей. На деле это геморрой, простатит и скука. Бесконечная, серая, выматывающая скука, разбавленная страхом чихнуть в неподходящий момент.

Взгляд из-под мокрого капюшона был прикован к окнам монастыря Хора.

Эта обитель считалась оплотом святости. Стены из дорогого кирпича, мозаики, от которых слепило глаза, сады, где даже зимой умудрялись выращивать какие-то уродливые кусты. Внутри пахло ладаном и лицемерием. Снаружи — мокрой штукатуркой и кошачьим дерьмом.

Цель находилась в восточном крыле. Гостевые покои.

Там, за слюдяными окнами, горел свет. Теплый, желтый, уютный. Там пили горячее вино, ели жареных перепелов и рассуждали о спасении души.

Брат Доминик. И его высокий покровитель — Кардинал Раньери, прибывший из Венеции с «особой миссией».

Наблюдение велось уже неделю. Инквизиторы оказались скучными до зубовного скрежета.

Доминик — фанатик. Встает до рассвета, бичует себя (слышны удары плети и глухие стоны, от которых мурашки по коже), молится, ест пустую похлебку. С таким каши не сваришь. На шлюхах его не поймать, на золоте тоже. Он служит Идее. Самый опасный тип врага. Его нельзя купить, его можно только уничтожить.

А вот Кардинал…

В окне мелькнул силуэт. Огромный, бесформенный, похожий на тень от винной бочки. Раньери любил жизнь. Любил мягкие подушки, сладкое вино и тепло. Но он был осторожен. В монастырь шлюх не водил, взяток прилюдно не брал. Идеальный фасад.

Но у любой стены есть трещина. Нужно только найти, куда вбить клин.

Очередной порыв ветра швырнул в лицо горсть ледяных капель. Пришлось плотнее запахнуть плащ, спасая остатки тепла. Зубы скрипнули.

«Давай же, — мысль была злой и усталой. — Сделайте хоть что-нибудь порочное. Хоть что-нибудь человеческое».

Внизу, в переулке, прошла стража. Факелы шипели под дождем, отбрасывая длинные, пляшущие тени. Стражники ругались, шлепая по лужам. Они мечтали о тепле и вине. Они были понятными. Простыми.

Когда патруль скрылся за поворотом, внимание снова переключилось на окна.

Что-то изменилось.

В келье, соседней с покоями Кардинала, дрогнула занавеска. Там жил секретарь — молодой послушник по имени Тома. Щуплый, бледный юноша с глазами побитой собаки и тонкими, нервными пальцами переписчика. Он всегда ходил за Кардиналом, таская его книги и записывая каждое слово.

Свет в келье послушника погас.

Не просто погас, как когда ложатся спать. Свечу задули резко, с поспешностью.

Взгляд напрягся, пронзая пелену дождя.

Спустя минуту внизу, у задней калитки, ведущей к выгребным ямам и хозяйственным постройкам, скрипнула петля. Звук едва слышный, тонущий в шуме ливня, но для уха, привыкшего ловить шорох тетивы в лесу, он прозвучал как гонг.

Тень отделилась от стены. Маленькая, юркая тень в темном плаще. Она оглянулась, проверила двор и скользнула в переулок.

Послушник.

Куда может идти правая рука Кардинала в час волка, в такую погоду, тайком от своего господина? Вариантов немного. Баба? Игральные кости? Или предательство?

Любой вариант годится.

Нужно идти следом.

Спуск с крыши — отдельное приключение. Черепица скользкая, как рыбья чешуя. Одно неверное движение — и полетишь вниз, ломая кости о брусчатку. Двигаться приходилось на четырех конечностях, распределяя вес. Пальцы в перчатках цеплялись за выступы, ноги искали опору в стыках водостоков.

Прыжок на пристройку. Мягкий удар подошв о дерево. Гнилые доски скрипнули, но выдержали.

Внизу — грязь. Липкая, чавкающая жижа, состоящая из глины и помоев. Спрыгнув в переулок, сапоги погрузились в это месиво по щиколотку.

Тень послушника маячила впереди, метрах в тридцати. Он шел быстро, прижимаясь к стенам, постоянно оглядываясь. Движения дерганые, нервные. Парень явно не привык к ночным прогулкам. Он боялся. И этот страх гнал его вперед.

Дистанция. Держать дистанцию. Не терять из виду, но и не приближаться. Сливаться с темнотой. Стать частью дождя.

Тома свернул в район Зевгма. Дурное место. Лабиринт трущоб, где дома лепились друг к другу, как соты в больном улье, а улицы были такими узкими, что двое всадников не разъедутся. Здесь не ходила стража. Здесь резали за сапоги.

«Что ты тут забыл, святоша? — удивление смешивалось с азартом. — Ищешь дешевую любовь? Нет, ты слишком брезглив для местных шлюх. Они здесь пахнут чесноком и рыбой».

Послушник остановился у неприметной двери в полуподвал. Над входом висела вывеска — облезлый деревянный гусь. Антикварная лавка? Скупщик краденого?

Он постучал. Условный стук. Три коротких, один длинный.

В двери открылось окошко. Короткий разговор. Лязг засова. Тома юркнул внутрь.

Теперь самое сложное. Подобраться ближе. Узнать, что происходит внутри.

Дом был старым, перекошенным. Окна первого этажа заколочены ставнями, но щели в них были шириной с палец.