И если Акра захочет забрать его жизнь или жизнь тех, кто ему дорог, ей придется подавиться.

Честь — это единственное, что остается, когда умирает надежда.

Но у Виктора надежда только родилась. И он собирался защищать ее с яростью берсерка.

— Отбой! — скомандовал Бертран.

Лагерь погружался в сон.

Виктор лег на спину, глядя в звездное небо.

Где-то там Елена тоже смотрела на эти звезды.

«Я приду», — пообещал он мысленно.

И звезды, кажется, подмигнули ему в ответ.

Закат окрасил небо над Акрой в цвета гниющего мяса — багровый, переходящий в фиолетовый. Солнце, уставшее выжигать землю, сползало за горизонт, оставляя после себя душный, липкий сумрак. Тени от осадных башен удлинились, превратившись в черные дороги, ведущие в никуда. Лагерь крестоносцев затихал, но не успокаивался. Дневной гул сменялся ночным шепотом, полным боли, молитв и проклятий.

Зверь внутри требовал движения. Статика лагеря душила. Запах нечистот, смешанный с ароматом варева из прогорклого зерна, вызывал тошноту даже у того, кто мог переварить гвозди. Нужен был воздух. Нужна была тишина. И нужно было выполнить обещание, данное не словами, а взглядом.

Сборы заняли секунды. Лишнего с собой не бралось. Фальшион в ножнах — продолжение бедра. Нож в сапоге — продолжение икры. Мешок из грубой ткани, пустой, но жаждущий наполниться.

Жан «Крыса» спал у потухшего костра, свернувшись в клубок, как больной щенок. Дыхание парня было свистящим, неровным — пыль траншей оседала в легких цементом. Будить не стоило. Пусть набирается сил перед завтрашним адом.

Тень скользнула прочь от света костров.

Маршрут был проложен еще вчера. Через сектор заболевших, где часовые боялись дышать и смотрели только себе под ноги, опасаясь наступить в чумную лужу. Мимо выгребных ям, где вонь стояла стеной, отпугивая даже патрули. Дальше — старый подкоп, выход на поверхность, и вот она — «Ничья земля».

Пустошь встретила прохладой. Ветер здесь гулял свободнее, не цепляясь за частокол копий и шатров. Земля под ногами пружинила — слой пепла и песка скрывал каменистую породу.

Цель была не только в воде. Нельзя приходить с пустыми руками. Зверь знает закон: хочешь, чтобы тебя приняли — принеси добычу. Обмен. Кровь на воду. Мясо на заботу.

Вчера, возвращаясь, глаз заметил норы в склоне оврага. Следы помета. Клочки шерсти на колючках терновника. Зайцы. Тощие, жилистые пустынные зайцы, привыкшие выживать там, где дохнут люди.

Петля из струны, поставленная на тропе к водопою, должна была сработать.

Овраг утопал в темноте. Спуск по осыпающемуся склону был бесшумным. Камни не стучали — сапоги находили опору раньше, чем переносился вес.

Вот и место. Куст сухой колючки.

Струна натянута. В петле билось что-то теплое, живое.

Заяц. Крупный, песочного цвета, с длинными ушами, прижатыми к спине. Зверек запутался задней лапой, метался, пытаясь перегрызть неумолимую сталь.

При приближении тени заяц замер. Глаза-бусины сверкнули ужасом в лунном свете. Сердце колотилось так, что видно было, как дрожат ребра.

Рука накрыла зверька. Тепло. Жизнь.

Рывок. Хруст шейных позвонков. Быстрый, милосердный. Дрожь прекратилась. Тельце обмякло.

Добыча.

Не трофей, не еда для себя — дар.

Тушка отправилась в мешок. Тяжесть на плече была приятной. Правильной.

Путь продолжился. Вверх, к холмам.

Чем дальше от лагеря, тем чище становился воздух. Вонь гниющих трупов и дыма отступала, сменяясь запахами сухой травы, нагретого камня и пыли. А потом появился он.

Тимьян.

Горьковатый, пряный аромат ударил в ноздри, как удар гонга. Граница миров. За этой чертой заканчивалась война и начиналось что-то другое. Место, где время текло иначе.

Руины деревни выплыли из темноты серебряными скелетами. Остатки стен, арка без свода, груды камней, поросшие мхом.

Тишина здесь была звенящей. Только цикады пилили ночь своими смычками, да где-то ухнула сова.

Источник журчал. Звук воды — самый громкий звук в этом месте.

Вход под арку.

Глаза привыкли к темноте. Зрачки расширились, улавливая каждый фотон света. Режим ночного видения зверя.

Фигура у воды.

Она была там. Как и вчера. Как и всегда.

Синий платок казался черным. Платье темное, сливающееся с тенью инжирового дерева. Она не стирала. Сидела на плоском камне у чаши источника, перебирая пучки трав.

Шаг. Еще шаг.

Хрустнула ветка под сапогом. Специально. Предупреждение. Нельзя подкрадываться к тому, кто не ждет нападения.

Голова в платке поднялась. Резко, но без паники. В руке блеснуло лезвие маленького ножа — рефлекс выживания. Увидев знакомый силуэт, нож опустился.

— Пришел, — не вопрос. Утверждение. Голос тихий, с хрипотцой, похожий на шорох сухих листьев.

Виктор вышел на свет луны. Остановился в трех шагах. Дистанция уважения. Дистанция безопасности.

Молча снял с плеча мешок. Достал добычу.

Теплый еще заяц лег на камень рядом с ее пучками трав.

Глаза Елены расширились. Взгляд скользнул с тушки на лицо гостя, потом на его руки.

— Мясо, — выдохнула она. — Свежее.

— Для супа. Или огня.

Слова падали тяжело, как камни в колодец. Язык все еще поворачивался с трудом, привыкший к командам и ругани, а не к беседе.

Она отложила травы. Коснулась мягкой шерсти.

— Ты охотился. Ради меня?

— Ради обмена.

Жест в сторону источника.

— Вода.

Она чуть улыбнулась. Уголки глаз собрались в лучики морщинок. Улыбка не коснулась губ, только взгляда.

— Вода бесплатна, Азраил. Но за мясо спасибо. Это… щедро.

Она встала. Движения плавные, несмотря на усталость. Взяла зайца за задние лапы. Осмотрела.

— Шея сломана. Чисто. Не мучился. Ты умеешь убивать без боли.

— Боль портит мясо. Горчит.

— И душу портит, — добавила она тихо.

Она убрала добычу в тень, накрыв лопухом. Потом повернулась к нему. В руках оказался пучок травы.

— Вчера плечо было перевязано. Грязной тряпкой. Сегодня повязки нет.

Взгляд уперся в правое плечо, где под прорехой гамбезона виднелась кожа.

— Зажило.

— Покажи.

Приказ. Мягкий, но не терпящий возражений. Так мать говорит ребенку. Так лекарь говорит солдату.

Виктор замешкался. Инстинкт требовал скрыть. Защитить уязвимость. Не показывать неестественную скорость регенерации.

Но она уже сделала шаг вперед. Ее рука потянулась к плечу.

Отступать — значит показать страх. А зверь не боится.

Он позволил.

Пальцы коснулись ткани гамбезона. Отодвинули край.

Лунный свет упал на кожу.

Раны не было. Даже шрама не осталось. Только бледное пятно новой, молодой кожи, отличающееся по цвету от загорелой и обветренной плоти вокруг. Гладкое, как у младенца.

Она провела пальцем по этому пятну. Холод подушечки обжег.

Замерла.

Глаза поднялись к его лицу. В них плескалось понимание. И страх? Нет. Благоговение. Смешанное с ужасом, но не тем, что заставляет бежать.

— Вчера там была дыра. Я видела кровь. Много крови. Стрела пробила глубоко.

— У меня плохая память на раны. Тело забывает их быстро.

Она не отдернула руку. Наоборот, ладонь легла на место бывшего ранения, накрывая его полностью. Тепло. Живое тепло проникло сквозь кожу, достигая мышц, костей, самого сердца.

— Это не тело забывает, — прошептала она. — Это Бог не дает тебе умереть. Или Дьявол не хочет тебя забирать.

— Им все равно. Я просто живучий.

Она убрала руку. Вернулась к камню, взяла пучок, который перебирала раньше. Растерла листья в ладонях. Запахло резко, горько. Полынь? Тысячелистник?

— Сядь.

Виктор послушно опустился на плоский камень. Он был выше ее даже сидя.

Она подошла. Нанесла растертую кашицу из трав на то место, где была рана. Зеленый сок окрасил бледную кожу.

— Зачем? — спросил он. — Там нет раны.

— Память о боли остается. Трава вытянет память. И… если кто увидит зелень, подумает, что лечишься. Меньше вопросов.