Мудрость. Простая житейская хитрость. Она понимала. Понимала опасность быть другим.

— Спасибо.

Слово прозвучало глухо. Непривычно.

Она отошла к источнику. Зачерпнула воду глиняной чашей. Принесла ему.

— Пей. Ты сухой, как старый пергамент.

Виктор принял чашу. Глина хранила прохладу земли. Вода была ледяной, сладкой. Он пил медленно, чувствуя, как влага наполняет иссушенные жилы. Каждый глоток — маленькая жизнь.

Она стояла рядом, скрестив руки на груди, наблюдая.

— Ты не из этих земель, — сказала она. — И не франк. Не сакс. Глаза северные. Лед.

— Я ниоткуда.

— У всех есть место, где зарыта пуповина. Где ты родился, Виктор?

— В кургане. Под Йорком.

— Человек не рождается в могиле. Из могилы встают мертвецы.

— Может быть.

Он допил. Протянул чашу обратно.

Их пальцы соприкоснулись. Снова этот разряд. Искра. Не электричество — узнавание. Одиночество встретило одиночество и узнало свое отражение.

— Как тебя зовут? — спросил он, хотя знал имя. Оно висело в воздухе, нашептанное ветром.

— Елена.

— Елена… — он повторил. Звук мягкий, текучий. Не то что «Виктор» — хруст камней. — Красиво.

— Обычное. Здесь многих так зовут. В честь той, что нашла Крест. Или той, из-за которой сгорела Троя.

— Из-за тебя Троя не сгорит.

— Из-за меня уже сгорел мой дом. И моя семья.

Она отвернулась. Подошла к корзине с бельем. Начала складывать высохшие вещи. Движения стали резкими, дергаными. Боль воспоминаний прорвалась сквозь маску спокойствия.

— Они пришли ночью, — сказала она, не глядя на него. — Не крестоносцы. Не сарацины. Просто люди с мечами. Им было все равно, какой Бог. Им нужно было золото и…

Она замолчала. Руки сжали грубую ткань рубахи так, что побелели костяшки.

— Я спряталась в цистерне для воды. Сидела там два дня. Когда вышла — никого не было. Только пепел и мухи.

Виктор смотрел на ее спину. Узкие плечи под темной тканью. Хрупкость, в которой скрыта стальная жила выживания.

Он знал эту историю. Он слышал ее тысячу раз, на разных языках, в разных веках. Менялись декорации, суть оставалась. Слабые платят за амбиции сильных.

— Кто это был?

— Бандиты. Дезертиры. Какая разница? Их лица я не видела. Но запах… запах гари и грязного железа я помню.

Виктор встал. Подошел сзади. Не прикоснулся. Просто встал стеной, закрывающей от ветра и тьмы.

— Здесь опасно. Ты одна.

— У меня ничего нет. Кроме развалин и воды. Что у меня взять?

— Жизнь.

— Жизнь здесь стоит дешевле воды. Ты сам знаешь.

Она повернулась. В глазах стояли слезы, но не пролились. Гордость держала их в узде.

— Зачем ты ходишь сюда, Виктор? За водой? В лагере есть вода, пусть и плохая. За мясом? Ты охотник, ты можешь съесть его сам. Зачем ты кормишь меня?

— Я не знаю.

Честный ответ. Зверь не знал. Зверь действовал по инстинкту. Инстинкт говорил: защищай. Кого? Почему? Логика молчала.

— Может, потому что ты не смотришь на меня как на чудовище.

— А ты чудовище?

— Я убиваю. Много. Легко. И мне не снятся кошмары.

— Кошмары снятся тем, у кого есть совесть. А у тебя есть долг. Это разные вещи.

Она вздохнула. Устало потерла виски.

— Иди. Скоро рассвет. Патрули Саладина любят это время. Увидят тебя здесь — убьют. А меня… со мной сделают хуже.

Виктор сжал кулак. Хруст суставов.

— Не сделают. Пока я жив.

— Ты не можешь быть здесь всегда. Твоя война там, у стен. А моя — здесь, среди камней.

Она взяла зайца, завернула его в тряпку.

— Спасибо за еду. Завтра будет суп. Приходи. Если сможешь.

— Приду.

Он забрал мешок с бурдюками. Наполнил их быстро, механически. Шум воды заглушал мысли.

Уходить не хотелось. Хотелось остаться здесь, в этой тишине, пахнущей чабрецом и полынью. Сесть у стены, положить фальшион на колени и просто смотреть, как она спит. Охранять сон.

Но долг звал. Лагерь ждал. Грязь ждала.

На прощание она дала ему еще кое-что. Небольшой пучок сушеной травы, перевязанный ниткой.

— Зашей в воротник, — сказала она. — Это рута. Отгоняет вшей и дурные сны. И… запах. Чтобы ты помнил, что есть не только гниль.

Виктор взял пучок. Поднес к лицу. Горько-пряный аромат.

— Я запомню.

Он шагнул в темноту.

Спуск в долину был быстрым. Зверь, получивший подпитку, был полон сил. Ноги несли сами.

В голове крутилась мысль. Она назвала его Азраил. Ангел Смерти.

Но Азраил забирает души. А он… он хотел сохранить одну.

Всего одну душу в этом океане смерти.

Это была эгоистичная цель. Но впервые за долгое время это была его собственная цель, а не приказ короля.

Лагерь встретил привычным смрадом. Но теперь, с пучком руты в руке, этот запах казался не таким всепроникающим. У Виктора был щит. Маленький, травяной щит от безумия.

Он проскользнул мимо спящих часовых. Вернулся к своему месту.

Жан спал, раскинув руки.

Виктор сел, прислонившись к холодному камню развалин. Достал нож. Аккуратно подпорол шов на воротнике гамбезона. Вложил туда траву. Зашил.

Теперь при каждом движении, при каждом повороте головы он будет чувствовать этот запах.

Запах Елены.

Взгляд упал на руки. След от зеленой кашицы на плече впитался, оставив едва заметное пятно.

Память о боли. Она сказала, что трава вытянет ее.

Но Виктор не хотел забывать. Боль напоминала, что он еще жив. А отсутствие боли рядом с ней напоминало, что жизнь может быть другой.

Рассвет начал красить восток в серый цвет. Звезды гасли.

Виктор закрыл глаза на минуту.

Картинка перед внутренним взором: темные глаза, смуглые руки, синий платок.

«Приходи, если сможешь».

Он сможет. Он разнесет эти стены по камню, он перегрызет глотки всем мамлюкам Востока, но он придет.

Потому что теперь у него был не только Путь. У него был Пункт Назначения.

И имя этому пункту было Елена.

Сутки в лагере под Акрой тянулись как жилы из открытой раны — медленно, болезненно, с бесконечным скрежетом. Ожидание штурма выматывало сильнее самой войны. Солдаты точили клинки, молились, пили прокисшее вино и снова точили, стирая сталь до толщины бритвы. Воздух сгустился от страха и пота. Каждый знал: скоро лестницы ударятся о стены, и тогда начнется настоящая жатва.

Виктор ждал ночи. День прошел в тумане — копание, таскание мешков, бессмысленные построения под палящим солнцем. Тело работало на рефлексах, выполняя команды сержанта Бертрана с точностью механизма. Но разум был далеко. Разум остался там, в холмах, где пахло чабрецом и журчала вода.

Как только сумерки сменили жару на душную тьму, а часовые на постах начали клевать носами, тень отделилась от лагеря. Путь через «Ничью землю» стал привычным маршрутом паломничества. Ноги сами находили твердую почву среди воронок, глаза выхватывали безопасные тропы между гниющими трупами лошадей.

Сегодня руки были пусты. Добычи не попалось — пустыня затаилась, звери ушли глубже в пески, напуганные гулом огромного войска. Это беспокоило. Зверь внутри ворчал: идти к женщине без дара — проявление слабости. Нарушение ритуала. Но потребность увидеть, убедиться, что мираж не растаял, была сильнее гордости.

Подъем по склону. Воздух становился чище. Звезды ярче.

Руины деревни встретипи тишиной. Ни звука, кроме ветра, гуляющего в пустых глазницах окон.

Тревога кольнула под ребрами ледяной иглой. А вдруг ушла? Испугалась? Или патрули…

Вход под арку.

Она была там. Не у источника. В глубине развалин, у остатков стены, которая когда-то была частью дома.

Елена пыталась сдвинуть камень. Огромный блок известняка, вывалившийся из кладки. Камень перекрывал вход в какой-то подвал или погреб. Она упиралась в него плечом, толкала, скользила сандалиями по щебню. Тщетно. Глыба весила больше двух таких, как она.

Слышалось тяжелое, сбивчивое дыхание. Звук бессилия.