Виктор не смотрит вниз. Он смотрит на горизонт.

Тело ловит ритм качки еще до того, как ноги касаются палубы. Вестибулярный аппарат, настроенный на битву, мгновенно адаптируется к новой среде. Земля уходит. Начинается зыбь.

Шаг на палубу.

Дерево под ногами живое. Оно дышит, вздымается и опадает. Большинство солдат тут же падают на колени или хватаются за фальшборт, борясь с тошнотой. Желудки, привыкшие к тверди, бунтуют.

Виктор стоит ровно. Ноги чуть расставлены, колени пружинят, компенсируя крен. Абсолютная статика в динамике. Он часть корабля.

— В трюм! — командует боцман, одноглазый детина с кнутом. — Палубу освободить для такелажа! Все вниз, в брюхо!

Люк в палубе — черный квадрат. Лестница уходит в темноту. Оттуда несет спертым воздухом и крысами.

Жан замирает у люка. Его трясет.

— Я не могу, — шепчет он, глядя в темноту расширенными глазами. — Там гроб. Мы там задохнемся. Я лучше здесь… на веревках…

Боцман замахивается кнутом.

— Вниз, гнида!

Удар не достигает цели. Рука Виктора перехватывает запястье боцмана. Не ломает, просто держит. Останавливает движение.

Боцман оборачивается, готовый взорваться бранью, но видит глаза. Холодные. Пустые. Светящиеся изнутри в пасмурном свете дня.

Слова застревают в горле.

Виктор отпускает руку. Легкий толчок в плечо Жана.

— Иди.

Голос не терпит возражений. Жан всхлипывает, крестится и лезет в люк. Виктор следует за ним.

Последний взгляд на берег.

Скалы Дувра уже не кажутся гигантскими. Они уменьшаются, теряют детали. Серые полосы тумана начинают поглощать остров. Земля, где он проснулся, где впервые убил после сна, где нашел имя, исчезает.

Чувства?

Нет. Ни тоски, ни патриотизма. Англия была просто временной стоянкой. Холодной могилой, из которой он вылез. Земля — это грязь. Она везде одинакова.

Единственное, что вызывает отклик — вибрация под ногами. Корабль отчаливает. Канаты отданы. Паруса, тяжелые от влаги, с хлопком ловят ветер.

Судно кренится. Вода за бортом шипит, рассекаемая тупым носом когга.

Виктор спускается в трюм.

Здесь темно. Свет пробивается только через щели в палубном настиле. Теснота невероятная. Сотни людей набиты в узкое пространство, как сельди в бочку. Сидят на тюках, лежат друг на друге.

Звуки меняются. Шум ветра глуше. Зато слышен скрип корпуса — каждая доска стонет под напором воды. Плеск волн о борта снаружи звучит как удары ладоней.

И запах. Концентрат страха и блевотины. Первых уже вывернуло.

Виктор находит свободный угол между двумя бочками с водой. Садится. Спина упирается в шпангоут. Дерево вибрирует, передавая энергию моря прямо в позвоночник.

Жан жмется к его боку, дрожа как осиновый лист.

— Мы умрем, — скулит Крыса. — Корыто дырявое. Я видел, как швы текут. Крысы бегут…

— Спи, — говорит Виктор.

Он закрывает глаза. Темнота под веками привычна. Шум моря напоминает что-то очень древнее. Гулкое. Ритмичное.

Драккары?

Вспышка памяти. Узкая лодка. Голова дракона на носу. Ледяные брызги Северного моря. Вкус крови на губах. Смех рыжебородого вождя рядом.

Картинка исчезает, смытая реальностью сырого трюма.

Но ощущение остается. Вода — это не враг. Вода — это дорога. Дорога к войне.

Корабль выходит из гавани. Качка усиливается. «Морской Вепрь» зарывается носом в волну, затем взмывает вверх. Желудки людей в трюме совершают кульбиты. Стоны усиливаются.

Виктор сидит неподвижно. Его дыхание подстраивается под ритм волн. Вдох на подъеме. Выдох на спуске.

Где-то там, за горизонтом, есть солнце. Есть песок. Есть золото, которое обещали короли. Но главное — там есть кровь. И забвение, которое она дарит.

Глава заканчивается не точкой. Она заканчивается скрипом дерева и шумом бесконечной воды.

Мир сузился до размеров деревянного гроба.

Времени здесь не существует. Солнца нет. Луны нет. Есть только тьма, разбавленная тусклым, болезненным светом единственной лампы, качающейся под потолком. И ритм. Бесконечный, сводящий с ума ритм.

Вверх. Пауза. Вниз. Удар. Скрип.

Корабль «Морской Вепрь» переваливается через волны Бискайского залива. Это не плавание. Это пытка. Деревянная обшивка стонет, шпангоуты трещат, словно ребра умирающего животного. Вода за бортом шумит постоянно — то ласково, то яростно, ударяя в борт кувалдой.

Но самое страшное — не звук. Запах.

Трюм превратился в выгребную яму. Сто пятьдесят человек заперты в пространстве, рассчитанном на пятьдесят бочек вина. Воздух густой, липкий, его можно пробовать на вкус. Кислота. Желчь. Протухшая солонина. Человеческие испражнения, которые не успевают выносить в ведрах.

Запах рвоты въелся в дерево, в одежду, в кожу. Он везде.

Люди лежат вповалку на соломе, превратившейся в гниющее месиво. Различий между рыцарем, лучником и вором больше нет. Морская болезнь уравняла всех. Гордые воины, обещавшие рубить сарацин, теперь скулят, свернувшись калачиком, и молят Бога о твердой земле или о смерти.

Виктор сидит у основания грот-мачты.

Это единственное место, где качка чувствуется чуть меньше. Центр маятника. Спина прижата к толстому стволу мачты. Ноги вытянуты, упираются в ящик с провизией.

Он ест.

В руке — кусок вяленой рыбы, жесткой, как подошва сапога. Челюсти работают размеренно. Отрывают волокна, перемалывают соль и сухую плоть. Желудок работает как печь, сжигая все, что в него попадает. Тошноты нет.

Вестибулярный аппарат, древний, отточенный веками морских походов, воспринимает качку как норму. Тело само находит баланс. Когда палуба уходит вниз, мышцы живота напрягаются. Когда взлетает вверх — расслабляются. Это происходит без участия сознания. Клеточная память. Кровь викингов, смешанная с кровью зверя.

Вокруг стонут.

— О-о-ох… Святая Дева… — шепот слева. Молодой парень, почти мальчишка, свесился с нар. Его лицо цвета старого пергамента. Изо рта тянется нитка слюны.

Рядом с Виктором, скорчившись в три погибели, лежит Жан «Крыса».

От прежней вертлявости не осталось и следа. Жан похож на труп, который забыли похоронить. Глаза ввалились, нос заострился так, что кажется, прорвет кожу. Он не ест уже три дня. Только пьет воду, которую тут же возвращает обратно.

— Убей меня, — шепчет Жан. Голос сухой, ломкий. — Здоровяк… будь другом. Сверни шею. Я не могу больше. Кишки горят.

Виктор не перестает жевать. Глотает рыбу. Смотрит на Жана сверху вниз. В голубых глазах нет жалости, только холодная оценка состояния. Обезвоживание. Слабость. Но не смерть.

Рука Виктора тянется к бурдюку с водой.

— Пей.

— Не буду… — Жан отворачивается, закрывая рот ладонью. — Вывернет… опять…

— Пей.

Слово падает тяжело, как слиток свинца. Виктор хватает Жана за шиворот, рывком сажает вертикально. Ослабевшее тело друга не сопротивляется. Горлышко бурдюка прижимается к потрескавшимся губам.

Вода льется в рот. Жан давится, кашляет, но глотает. Жидкость теплая, затхлая, но необходимая.

— Лежи, — Виктор отпускает его. Жан падает обратно на солому, тяжело дыша.

В дальнем углу трюма начинается движение.

Там, среди тюков с шерстью, обосновались арбалетчики. Наемники из Генуи. Народ грубый, привычный к морю, но даже их укачало. Однако злость осталась.

Один из них, коренастый, с черной повязкой на голове, встает. Его шатает. Он держится за балку, чтобы не упасть. В руке — пустое ведро.

Он делает шаг к лестнице, ведущей на верхнюю палубу. Путь преграждает чья-то нога. Солдат, лежащий в проходе, не успевает убрать конечность.

Генуэзец спотыкается. Ведро вылетает из рук, гремит по настилу.

Ярость вспыхивает мгновенно. Нервы у всех натянуты, как канаты в шторм.

— Убери копыта, свинья английская! — орет наемник, пиная лежащего сапогом в бок.

Лежащий — пожилой лучник с седой бородой — вскрикивает, сворачиваясь в клубок.