Виктор наблюдал за этим с высоты своего роста. Лицо оставалось каменным. Ни брезгливости, ни осуждения. Зверь внутри понимал эти законы. Когда умираешь — пьешь кровь, пьешь мочу, грызешь землю. Но разум, та часть, что осталась от человека, фиксировал деградацию. Армия превращалась в стадо. С таким стадом не победить Саладина. Саладин победит их, просто подождав еще пару дней в пустыне.

— Воды… — шепот прозвучал где-то на уровне колен.

Жан «Крыса» лежал у ног, свернувшись калачиком в тени гиганта. Он уже не мог идти. Последние часы он держался за пояс Виктора, волоча ноги, но теперь силы кончились. Лицо оруженосца напоминало череп, обтянутый пергаментом. Губы почернели. Язык вывалился наружу, распухший, покрытый белым налетом. Он хрипел. Каждый вдох давался с трудом, со свистом, словно в груди билось стекло.

— Вставай, — голос Виктора прозвучал глухо, как удар камня о дно колодца.

Жан не реагировал. Глаза были полуоткрыты, но зрачки не двигались. Он уходил. Еще час, может два, и почки откажут. Конец пути. Смешной, вороватый, суеверный зверек, прибившийся к большому хищнику, умирал.

Виктор смотрел на него сверху вниз. В голове, очищенной жарой от лишних мыслей, возник вопрос: зачем? Зачем этот груз? Жан бесполезен в бою. Он трус, он слаб, он вечно ноет. Бросить его здесь — милосердие. Оставить умирать в забытьи, пока не придут шакалы. Так будет проще. Так будет логичнее.

Рука коснулась фляги на поясе. Тяжелая. Полная. Вода в ней нагрелась, стала противно теплой, но это была вода. Чистая, взятая еще в Акре, из секретного источника тамплиеров. Запас на черный день.

«Черный день настал», — пронеслось в сознании. Но для кого?

Для Виктора жажда была лишь сигналом на панели управления. Неприятно, но терпимо. Его тело, измененное древней кровью и магией, могло функционировать на сухом пайке неделями. Регенерация брала влагу из воздуха, из расщепления жира, из самого эфира. Ему не нужно пить, чтобы жить. Ему нужно пить, чтобы чувствовать себя человеком. Но он больше не хотел быть человеком.

А Жану нужно.

Внутри что-то щелкнуло. Не жалость. Жалость — это теплое, липкое чувство, унижающее обоих. Здесь было другое. Расчет? Может быть. Оруженосец полезен. Чинит снаряжение, следит за вещами, сторожит сон (хотя какой тут сон). Или, может быть, это был акт бунта? Бунта против солнца, против пустыни, против самой смерти, которая уже открыла рот, чтобы проглотить этого жалкого человечка. Отобрать добычу у смерти — вот достойная цель.

Рука отстегнула флягу. Медленно. Демонстративно.

Виктор опустился на одно колено. Гравий хрустнул под весом. Тень накрыла умирающего полностью.

— Рот открой, — приказ. Жесткий, не терпящий возражений.

Жан не слышал. Он бредил. Его пальцы судорожно скребли землю.

Жесткая рука схватила оруженосца за челюсть. Пальцы сдавили щеки, заставляя рот открыться насильно. Сухие губы треснули, выступила кровь. Виктор поднес горлышко к черному провалу рта. Наклонил.

Первая порция воды ударила в пересохшее горло. Жан закашлялся, захрипел, тело дернулось дугой, пытаясь выплюнуть жидкость, попавшую не в то горло. Но Виктор не убрал флягу. Он держал голову парня железной хваткой, вливая воду дозировано, тонкой струйкой.

Рефлекс сработал. Глоток. Еще глоток. Кадык Жана задергался. Глаза распахнулись широко, в них плескался ужас пополам с экстазом. Вода. Жизнь.

Окружающие солдаты замерли. Те, кто пил мочу, те, кто лежал в апатии — все повернули головы. Звук льющейся воды в этой тишине был подобен грому. Десятки глаз уставились на флягу. В них загорелся огонь безумия.

— Вода… — прохрипел кто-то рядом. — У него вода…

Тень двинулась. Высокий, тощий пехотинец с безумными глазами, сжимая в руке ржавый нож, сделал шаг к Виктору. За ним еще один. И еще. Толпа, минуту назад бывшая стадом умирающих овец, превратилась в стаю шакалов. Они почуяли ресурс. Инстинкт самосохранения отключил страх перед гигантом. Жажда сильнее страха.

Виктор не прервал процесс. Он спокойно, не торопясь, влил в Жана еще несколько глотков, пока тот не начал дышать ровнее. Затем заткнул флягу пробкой.

Медленно, очень медленно он поднялся с колен. Фляга, теперь наполовину пустая, болталась в левой руке. Правая легла на рукоять фальшиона.

Он обвел взглядом окруживших его людей. Пять человек. Готовые убить за глоток.

Глаза Виктора вспыхнули. На секунду радужка стала почти белой, светящейся в сумерках. Губы растянулись в едва заметной, страшной усмешке. Он ждал. Он приглашал.

— Ну? — слово упало в тишину, как тяжелый камень.

Никто не двинулся. Магия безумия столкнулась с магией первобытного ужаса. Стоять перед этим существом, когда оно смотрит на тебя так, было физически больно. Аура смерти, исходящая от него, была гуще, чем жажда.

Тощий с ножом дрогнул первым. Нож выпал из ослабевших пальцев. Человек отступил, пятясь, закрывая лицо руками, словно от яркого света. Остальные тоже попятились, рассыпаясь, отводя глаза. Стая распалась. Вожак доказал право на ресурс.

Виктор снова посмотрел на Жана. Тот уже сидел, опираясь спиной на колесо телеги. Дыхание со свистом вырывалось из груди, но глаза стали осмысленными. Он смотрел на флягу в руке хозяина, потом на самого Виктора. По щекам, грязным, заросшим щетиной, текли слезы. Он хотел что-то сказать, поблагодарить, упасть в ноги, но язык еще не слушался.

Виктор швырнул флягу ему на колени.

— Допивай. Мне мешает вес.

Ложь. Грубая, очевидная ложь. Но это была единственная форма заботы, на которую он был способен.

Он отвернулся от спасенного, глядя на закат. Солнце почти скрылось, оставляя на небе кровавую полосу, похожую на открытую рану. Впереди, за дюнами, угадывалось море. Арсуф. Там будет вода. Там будет битва.

— Вставай, «Крыса», — сказал он в пустоту. — Мы идем.

И Жан встал. Шатаясь, держась за колесо, прижимая к груди полупустую флягу, он поднялся. В его взгляде, устремленном в широкую спину, больше не было страха. Там было обожание. Фанатичная преданность собаки, которую хозяин не пнул, а накормил своим куском мяса.

Колонна снова пришла в движение. Медленно, со скрипом, как ржавый механизм, армия поползла дальше, оставляя на стоянке лужи высыхающей лошадиной мочи и тех, кто так и не смог подняться. Ночь вступала в свои права, принося прохладу и новые страхи. Но для двоих в арьергарде самое страшное осталось позади. Связь, скрепленная водой в пустыне, стала крепче любой клятвы.

Лес, густой, колючий, пахнущий прелой листвой и смолой, закончился внезапно, словно мир отрубили топором. Чаща выплюнула измученную колонну на открытое пространство, под безжалостный удар света. Глаза, привыкшие к зеленому полумраку, резануло до слез. Пришлось щуриться, прикрывать лица ладонями, моргать, прогоняя цветные пятна.

Авангард встал. Замер, как наткнувшись на невидимую стену. Следом остановился центр, потом волна оцепенения докатилась до замыкающих. Лязг железа, скрип рассохшихся осей, шарканье тысяч ног — все звуки умерли в одно мгновение. Остался только шум ветра, гуляющего в сухой траве, да тяжелое, сиплое дыхание армии, загнанной, обезвоженной, дошедшей до предела.

Взору открылась долина Арсуфа. Широкая, пологая чаша, спускающаяся к морю. Справа — рыжие, выжженные холмы, слева — бескрайняя синева, равнодушная к людским страданиям.

Но не пейзаж заставил сердца пропустить удар. Не долгожданный морской бриз.

Там, впереди, заполняя собой горизонт от края до края, стояла Смерть.

Войско Саладина.

Это была не армия. Это был живой океан. Разлившийся, кипящий, сверкающий золотом и сталью поток, затопивший долину. Шатры — тысячи, десятки тысяч шатров — покрывали землю пестрым ковром. Белые, зеленые, желтые, полосатые. Над ними лесом вздымались знамена и штандарты, хлопающие на ветру с звуком, похожим на выстрелы. Копья стояли так густо, что казалось, здесь выросла роща из железа.