— Мама, налей мне…

Он упал в кусты, продолжая улыбаться и хватать воздух руками. Никто не пошел за ним.

Виктор видел это краем глаза. Видел, как Елена повернула голову к умирающему рыцарю. В ее взгляде мелькнула боль. Физическая боль. Словно каждая смерть вокруг, каждое страдание отдавалось в ней ударом хлыста. Она была не просто галлюцинацией. Она была сгустком всей боли этой армии, всей боли, которую Виктор отказался чувствовать сам, заперши в дальнем углу сознания. И теперь эта боль обрела форму, идя рядом с ним.

Жара усиливалась. Казалось, солнце решило упасть на землю и покончить с этим миром раз и навсегда. Металл кольчуги жег тело даже через поддоспешник. Руны на коже горели льдом, создавая чудовищный контраст температур. Внутри — холод склепа, снаружи — пекло преисподней. На стыке этих двух стихий плавился рассудок.

В какой-то момент показалось, что она взяла его за руку.

Ощущение было настолько реальным, что Виктор споткнулся. Первый раз за весь переход. Нога сбилась с ритма. Ледяные пальцы, тонкие, невесомые, обхватили его запястье, там, где пульсировала жилка. Холод. Могильный, пронзительный холод, от которого заломило кости. Этот холод был страшнее жары. Он проникал под кожу, в мышцы, замораживая кровь.

Он резко дернул рукой, сбрасывая невидимое касание. Взгляд метнулся вправо.

Пусто.

Никого. Только Жан «Крыса», плетущийся сзади с высунутым языком и остекленевшим взглядом.

Но через секунду она снова была там. Чуть дальше. Шаг в шаг. И теперь она не плакала. Она смотрела строго. В руках у нее появился предмет. Гребень. Тот самый гребень, который был подарен в Акре. Она расчесывала свои длинные, спутанные волосы. Медленно. Плавно. Этот жест, такой домашний, такой интимный, здесь, посреди умирающей колонны, выглядел чудовищно. Это было надругательство над памятью. Надругательство над реальностью.

— Ты мертва, — мысль прозвучала в голове четко, как приказ. — Тебя нет. Я похоронил тебя. Я отомстил за тебя. Уйди.

Видение не реагировало на мысли. Оно жило своей жизнью, питаясь энергией распада.

Снова налет. На этот раз — только звук. Свист стрел где-то в голове колонны. Крики. Далеко. Виктора это не касалось. Но Елена вздрогнула. Она закрыла уши руками, словно звук причинял ей невыносимую муку. Она скорчилась, став маленькой, беззащитной.

В этот момент, глядя на скрюченную призрачную фигуру, Виктор почувствовал укол. Не в теле. Где-то глубже. Там, где должна быть душа, но где осталась только выжженная пустошь. Что-то шевельнулось под пеплом. Ярость? Нет. Жалость? Нет.

Вина.

Тяжелая, черная, как смола. Вина за то, что он жив. За то, что его легкие вдыхают этот раскаленный воздух, а её — забиты землей. За то, что он идет, переставляя ноги, а она гниет. За то, что он — «Бессмертный», чудовище, которое не берет ни сталь, ни время, а она была просто человеком, хрупким и конечным.

Он сжал зубы так, что послышался скрип. Желваки на скулах окаменели.

«Не смей», — приказал он себе. — «Слабость убивает».

Он ускорил шаг. Нужно идти быстрее. Нужно обогнать призрак. Уйти от него. Оставить позади.

Но от себя не убежишь. Она плыла рядом, не отставая ни на дюйм. И теперь, сквозь пелену слез, она начала улыбаться. Страшной, жалкой улыбкой прощения.

«Я не виню тебя», — читалось в этой улыбке. — «Но я буду с тобой. Всегда. До самого конца».

Дорога пошла на подъем. Каменистый кряж, который нужно преодолеть. Люди выбивались из сил. Сержанты били отстающих древками копий, но удары были вялыми. Сил не было ни у кого. Даже у палачей.

Виктор шел в гору, как машина. Мышцы бедер работали поршнями. Дыхание — ровное, глубокое. Рядом с ним призрак Елены начал бледнеть. Солнце, клонящееся к закату, проходило сквозь нее, растворяя очертания. Она становилась прозрачнее, превращаясь в дымку, в дрожание воздуха.

Запах чабреца слабел, уступая место запаху пыли.

На вершине холма он остановился на секунду. Оглянулся назад, на длинный, извилистый хвост армии, похожий на умирающего червя.

Ее не было.

Только камни, песок и трупы, оставленные на дороге.

Галлюцинация отступила. Мозг, получив передышку от пика жары, вернул контроль над реальностью.

Но ощущение холода на запястье, там, где касались призрачные пальцы, осталось. Фантомный ожог льдом. Напоминание.

Виктор посмотрел на свою руку. Кожа была грязной, покрытой ссадинами. Никаких следов.

Он отвернулся и начал спуск. Вниз, к морю, к Арсуфу, к месту, где, как обещали слухи, Саладин даст генеральное сражения.

Пусть дает.

Там, в рубке, в крови, в криках, призраки молчат. Там, где правит сталь, нет места памяти. Ему нужна битва. Нужна как наркотик, чтобы заглушить этот запах чабреца, который, казалось, навсегда поселился в носоглотке.

Солнце коснулось горизонта, окрашивая мир в багровые тона. День заканчивался. Ночь принесет новые кошмары, но с ними проще. В темноте можно просто закрыть глаза и представить, что ты камень. Камни не видят снов. Камни не чувствуют вины. Камни просто лежат и ждут, когда ветер превратит их в песок.

Виктор Крид продолжил путь, оставляя за спиной еще один день бессмертия, которое было хуже любой смерти.

Жажда — это не желание пить. Это когда кровь густеет, превращаясь в горячую смолу, которую сердце с трудом проталкивает по венам. Это когда язык распухает и заполняет весь рот, становясь инородным предметом, мешающим дышать. Это когда слюна исчезает, сменяясь липкой, горькой слизью, склеивающей глотку. Мир сужается до одного понятия: влага. Любая. Грязная, соленая, отравленная — неважно. Инстинкт требует наполнить пересохшие сосуды, иначе механизм остановится.

К вечеру запасы воды в арьергарде иссякли окончательно. Бурдюки висели на поясах сухими, сморщенными лоскутами кожи, стуча о бедра с пустым, глухим звуком. Обозные бочки, охраняемые лучше, чем казна короля, опустели еще утром. Остатки воды, мутной, пахнущей тиной, распределили между рыцарями и лучниками. Пехота, пушечное мясо, расходный материал войны, осталась ни с чем.

Люди начали падать не от теплового удара, а от отказа органов. Просто садились на песок и не могли встать. Глаза закатывались, кожа становилась серой, сухой, как бумага. Смерть от обезвоживания тихая. Нет сил кричать, нет сил звать на помощь. Человек просто угасает, высыхает изнутри, превращаясь в мумию еще до того, как остановится сердце.

Колонна встала. Не по приказу. Просто движение стало невозможным. Лошади, чувствуя настроение людей и собственную муку, стояли, низко опустив головы, тяжело дыша. Их бока, покрытые коркой соли, вздымались судорожно, рывками.

Виктор остановился, когда впереди идущий солдат рухнул на колени и начал скрести песок руками, словно пытаясь докопаться до воды. Бессмысленное, животное действие. Взгляд ледяных глаз скользнул по несчастному. Губы потрескались до мяса, из трещин сочилась сукровица, тут же запекающаяся черными корками. Взгляд безумный, мутный.

Вокруг происходило то, о чем потом не напишут в героических хрониках. То, что стыдно вспоминать ветеранам.

Группа копейщиков окружила одну из лошадей. Животное, старый боевой конь, переминалось с ноги на ногу, готовясь облегчиться. Солдаты ждали. В их руках были шлемы, миски, просто сложенные горстью ладони. В глазах — жадное, хищное ожидание.

Струя ударила в пыль, желтая, пенная, с резким запахом аммиака.

Люди бросились под брюхо животного. Началась давка. Драка. Без звука, без ругани. Только сопение, удары локтей, хруст пальцев. Взрослые мужчины, воины христовы, толкали друг друга, чтобы подставить шлем под струю лошадиной мочи. Драгоценная влага проливалась мимо, впитывалась в песок, но то, что удавалось поймать, тут же выпивалось.

Зрелище было чудовищным в своей обыденности. Человеческое достоинство испарилось вместе с потом. Осталась биология. Выжить любой ценой.

Один из солдат, молодой парень с безумным лицом, отполз в сторону, прижимая к груди шлем, на дне которого плескалась мутная желтая жижа. Он пил ее жадно, захлебываясь, по подбородку текло. Его рвало, организм отторгал токсины, но он снова пил.