Второй всадник замер. Он смотрел на тело товарища, на эту машину смерти, которая даже не участила дыхания. Рука бедуина дрогнула, опуская лук. В глазах араба читался суеверный ужас. «Шайтан», — прошептали губы под маской. Он резко развернул коня, ударил пятками в бока и помчался прочь, прочь от этого проклятого места, от этого взгляда, выжигающего душу.

Бой вокруг затихал так же внезапно, как и начался. Это был не штурм, а налет. Проверка на прочность. Покусать, напугать, обескровить и исчезнуть в песках. Всадники растворялись в мареве, оставляя на песке десяток своих мертвецов и два десятка убитых крестоносцев.

Виктор стоял, отирая лезвие о край одежды убитого араба. Движения были медленными, тщательными. Кровь нужно убрать, иначе сталь заржавеет. О себе заботиться не обязательно, об оружии — необходимо.

Вокруг стонали раненые. Кто-то пытался вытащить стрелу из бедра, воя от боли. Кто-то молился над телом друга. Капеллан бегал от одного умирающего к другому, торопливо отпуская грехи.

Взгляд Виктора скользнул по побоищу равнодушно. Ни жалости к своим, ни ненависти к врагам. Это просто работа. Грязная, тяжелая, бесконечная работа. Как рубка леса. Как забой скота. Внутри не шелохнулось ничего. Сердце билось ровно, медленно прогоняя густую кровь по венам. Адреналина не было. Был только холод.

Он посмотрел на свою левую ладонь. Глубокий порез от копья уже затягивался. Края раны стягивались, бледно-розовая ткань нарастала на глазах, закрывая мясо. Через минуту останется только белый шрам, который исчезнет к вечеру. Он сжал и разжал кулак. Работает. Боль — лишь информация о повреждении, не более.

Жан, все еще сидящий на песке у ног, поднял голову. Его лицо было серым от пыли и страха, губы дрожали.

— Ты… ты его… просто рукой…

Виктор не ответил. Он повернулся спиной к заходящему солнцу, отбрасывая длинную тень, накрывшую оруженосца.

— Вставай, — голос был сухим, как треск ветки. — Они ушли. Пока.

Он пнул носком сапога валяющийся рядом бурдюк с водой, срезанный с седла убитой лошади. Трофей.

— Пей.

Жан схватил бурдюк, прижал к себе как величайшее сокровище.

— А ты?

Виктор уже шагал прочь, к своему месту в строю, который снова начинал формироваться.

— Мне всё равно.

Колонна двинулась дальше. Пыль снова поднялась, скрывая тела убитых, которых никто не стал хоронить. Стервятники уже спускались с неба, чувствуя пир. Виктор шел, глядя в спину впереди идущего. В голове было пусто. Но эта пустота начинала заполняться чем-то иным. Образами. Тенями. Жара плавила реальность, и грань между миром живых и миром мертвых истончалась. Ему казалось, что среди пыльных вихрей, танцующих на обочине, он видит знакомый силуэт. Женскую фигуру в простом платье, пахнущем тимьяном.

Он моргнул, прогоняя наваждение. Фигура исчезла. Но запах остался. Призрачный запах трав посреди пустыни, пахнущей смертью. Безумие подкрадывалось незаметно, шаг за шагом, в такт тяжелым ударам сапог.

Мир потерял четкость. Границы между небом и землей стерлись, превратившись в единое, вибрирующее полотно раскаленной белизны. Время перестало существовать как последовательность событий, распавшись на бесконечный цикл: шаг, вдох горячей пыли, удар сердца, шаг. Сознание, измученное монотонностью и жарой, начало давать сбои. Реальность истончалась, словно старая ткань, и сквозь прорехи начало просачиваться то, чего быть не должно.

Сначала пришел запах.

Не смрад разлагающихся конских туш, валяющихся на обочине. Не кислый дух немытых тел и застарелой мочи, висящий над колонной плотным облаком. И даже не металлический привкус крови, засохшей на губах.

Запах чабреца. Свежего, горьковатого, нагретого солнцем горного чабреца. И нотка дешевого оливкового мыла.

Ноздри хищно раздулись, втягивая воздух. Анализ. В пустыне нет трав. Здесь только колючки и камни. Обоняние, звериное, безошибочное, сигнализировало о присутствии объекта, которого здесь физически не могло быть. Это был запах дома. Запах покоя. Запах, принадлежавший мертвецу.

Голова не повернулась. Шея осталась неподвижной, зафиксированной в положении «взгляд вперед». Поворачиваться нельзя. Если повернуться, наваждение исчезнет. Или, что еще хуже, станет реальностью. Инстинкт самосохранения, отвечающий за целостность рассудка, вопил: «Не смотри». Но периферийное зрение уже уловило движение справа.

Там, где должен брести, спотыкаясь, Жан «Крыса», или где должна быть пустота пустыни, шла она.

Фигура двигалась легко. Босые ноги ступали по раскаленным, острым камням, не оставляя следов и не сминая пыль. Подол простого, грубого платья, того самого, серого, штопаного на локтях, не колыхался от ходьбы. Она шла не в ритме марша, не в ритме умирающей армии. У нее был свой ритм — плавный, тихий, скорбный.

Елена.

Она выглядела так же, как в тот день у ручья. Черные кудри, выбивающиеся из-под платка, прилипли к вискам. Смуглая кожа светилась изнутри странным, матовым светом, контрастирующим с жестким, желтым солнечным гало. Только глаза… Глаза цвета темного меда, в которых раньше плескалась жизнь и робкая надежда, теперь были полны воды. Слезы текли по щекам непрерывными, серебряными ручьями. Они не высыхали на солнце. Они падали вниз, но не долетали до земли, растворяясь в воздухе.

Она молчала. Рот был плотно сжат, уголки губ опущены в выражении бесконечной, немой тоски.

Виктор продолжал идти. Сапоги вбивали песок. Взгляд устремлен вперед, на горизонт. Игнорировать. Это просто перегрев мозга. Кипящая кровь давит на зрительные нервы. Это не по-настоящему. Ее нет. Она осталась в Акре, в луже собственной крови. Ее тело давно сожгли или сбросили в яму. Здесь только пыль и смерть.

Но запах чабреца становился сильнее, перебивая вонь гниющих ран идущего впереди солдата.

Она приблизилась. Теперь она шла плечом к плечу. Можно было протянуть руку и коснуться. Или пройти сквозь. Она не смотрела под ноги, не смотрела по сторонам. Она смотрела только на него. Пристально. Неотрывно. С укором? С жалостью? С любовью? Прочесть выражение этого призрачного лица было невозможно. Оно менялось, плыло в мареве жары. То казалось ликом святой с иконы, то маской мертвеца с заострившимся носом.

Впереди кто-то упал. Очередная жертва солнца. Солдат рухнул плашмя, даже не выставив руки. Строй, как единый организм, привычно качнулся в сторону, обтекая препятствие. Виктор не изменил траектории. Он просто перешагнул через лежащее тело. Тяжелый сапог опустился в сантиметре от головы упавшего.

Елена остановилась на миг над упавшим. Ее рука, полупрозрачная, тонкая, потянулась к грязной голове солдата, словно желая погладить, утешить. Жест милосердия, которому нет места в этом аду. Но пальцы прошли сквозь шлем, сквозь плоть. Призрак вздрогнул, плечи затряслись в беззвучном рыдании, и она тут же, неестественно быстро, скользнула обратно к Виктору, словно привязанная к нему невидимой цепью.

Она — его тень. Его совесть. Его проклятие.

— Уходи, — губы Виктора едва шевельнулись. Звука почти не было, только хриплый выдох.

Она не ответила. Только слез стало больше. Она подняла руку и указала куда-то вдаль, в пустыню. Туда, где не было ничего, кроме смерти. Что она хотела сказать? Что там покой? Что они идут не туда? Или она просто звала за собой?

Вокруг творилось безумие. Солдаты сходили с ума один за другим. Кто-то начинал смеяться — страшным, каркающим смехом, похожим на лай гиены. Кто-то срывал с себя одежду, подставляя бледную, покрытую язвами кожу палящим лучам, крича, что ему холодно.

Справа, метрах в десяти, шел высокий рыцарь-тамплиер. Он потерял коня два дня назад и теперь брел пешком, волоча за собой меч. Внезапно он остановился, глядя в пустоту перед собой расширенными, безумными глазами.

— Виноградники… — прохрипел он, улыбаясь разбитыми губами. — Смотрите… Бургундия… Какой виноград…

Он сделал шаг в сторону, прочь от дороги, прямо в колючий кустарник, протягивая руки к несуществующим лозам.